Две ночи без сна изменили Веру. Не физически — она всё так же была худой, бледной, с тенями под глазами, — а внутренне. Что-то сломалось в ней, и это что-то уже нельзя было починить обычными словами или таблетками. Она смотрела на мир иначе: каждый предмет теперь казался ей подозрительным, каждый человек — потенциальным врагом. Даже собственное отражение в зеркале выглядело чужим, будто там, за стеклом, стояла не она, а кто-то другой, напуганный и растерянный.
Баночка с землёй стояла на тумбочке. Вера брала её в руки раз двадцать на дню, нюхала, вглядывалась в чёрные комочки, пытаясь понять, с чьей они могилы. Но земля молчала. Она была просто землёй — сырой, липкой, пахнущей смертью. И всё же Вера чувствовала, что эта горсть хранит в себе какую-то тайну, которую можно разгадать, только если задать правильный вопрос.
Она не спала. Не ела. Пила только воду и крепкий чай, от которого сердце начинало биться где-то в горле. Мысли путались, но одна из них была кристально ясной: нужно поговорить с Надей. Не по телефону, где сестра могла соврать и повесить трубку. Лично. Глаза в глаза. Чтобы видеть её лицо, следить за её руками, слышать её дыхание.
Вопрос был только в том, как это сделать. Надя не из тех, кто любит неожиданные визиты. У неё всегда всё по расписанию: сад, работа, фитнес, ужин. Если Вера просто припрётся без звонка, Надя заподозрит неладное и закроется, как улитка в раковину. Нужен предлог. Безобидный, бытовой, чтобы усыпить бдительность.
И такой предлог нашёлся.
— Алёша, — вслух сказала Вера, глядя на календарь. — У Алёши завтра день рождения. Семь лет.
Племянник. Сын Нади. Маленький мальчик с большими глазами, которого Вера обожала. Она не была крёстной — Надя не предложила, а Вера не напрашивалась, — но всегда дарила Алёше хорошие подарки, водила в парк аттракционов, покупала мороженое. Ребёнок её любил, и Вера это чувствовала.
Она заказала через интернет конструктор — огромный набор с космическим кораблём, тысячей деталей и фигуркой астронавта. Подарок запаковали в яркую коробку, перевязали синей лентой. Вера взяла коробку, посмотрела на себя в зеркало. Под глазами круги, лицо осунувшееся, губы потрескались.
— Приведи себя в порядок, — приказала она себе. — Нельзя, чтобы Надя увидела тебя такой. Она сразу поймёт, что что-то не так.
Вера умылась ледяной водой, накрасила ресницы, подвела глаза, чтобы скрыть бессонницу. Надела чистый свитер — тёмно-синий, который когда-то нравился Денису. Джинсы, сапоги на низком ходу. Волосы собрала в небрежный хвост. В зеркале отражалась уставшая женщина, но хотя бы не похожая на сумасшедшую.
Подарок она взяла в одну руку, сумочку — в другую. На пороге остановилась, вернулась на кухню, взяла баночку с землёй и сунула в сумочку. На всякий случай. Вдруг пригодится.
До дома Нади было двадцать минут на автобусе. Вера ехала, сжимая в руках подарок, и смотрела в окно. Город проплывал мимо: сначала панельные пятиэтажки, потом более новые дома, потом элитные новостройки с витринами дорогих магазинов на первых этажах. Надя жила в таком доме — с консьержкой, подземной парковкой и лифтами, пахнущими цветами.
Вера вышла на своей остановке, перешла дорогу, подошла к стеклянной двери подъезда. Набрала код, который знала наизусть — 1907, год рождения их матери, — и вошла в холл. Консьержка, тётя Галя, сидела за стойкой и вязала.
— Здравствуйте, — сказала Вера. — Я к Надежде.
— А, младшая сестричка, — тётя Галя улыбнулась беззубой улыбкой. — Проходи. Она дома, слышала, музыка играет.
Вера поднялась на лифте на седьмой этаж. Подошла к двери. Глубоко вздохнула. Нажала на звонок.
За дверью послышались шаги — быстрые, уверенные. Надя всегда ходила так, будто у неё за спиной горел пожар. Щёлкнул замок, дверь открылась.
Надя стояла на пороге в домашнем: дорогой спортивный костюм тёмно-синего цвета, волосы собраны в высокий пучок, на лице — маска из зелёной глины, которая треснула на улыбке.
— Верунь? — удивилась сестра. — Ты чего? Мы же не договаривались.
— У Алёши завтра день рождения, — Вера подняла коробку с конструктором. — Решила принести подарок заранее. Вдруг завтра у меня смена.
Надя посмотрела на коробку, потом на Веру, потом снова на коробку. Глаза её сузились — всего на секунду, но Вера заметила. Сестра оценивала: подарок ли это или предлог.
— Проходи, — Надя отступила в сторону. — Только я в маске, не смейся. Алёшка в саду, Вадим на работе. Я одна. Думала, устрою себе день красоты.
— А я помешала?
— Ничего страшного. Заодно чаю попьём.
Вера сняла сапоги, поставила их на коврик. Прошла в гостиную, где всё блестело и пахло лимоном. Белая кожаная мебель, стеклянный стол, ковёр с длинным ворсом. Картины на стенах — безвкусные, дорогие, купленные в салоне вместе с интерьером. Вера села на край дивана, положила подарок на журнальный столик.
Надя ушла на кухню, и оттуда послышался звук чайника, звон чашек, шуршание печенья. Вернулась она через пять минут — уже без маски, с чистым, слегка покрасневшим лицом. В руках — поднос с двумя чашками, заварником, сахарницей и тарелкой печенья «Юбилейное».
— Расставляй сама, — Надя поставила поднос на стол. — Я тебя не заставляю, но если хочешь, могу налить зелёный чай с жасмином. Или чёрный.
— Чёрный, — сказала Вера. — С двумя ложками сахара.
— Помню.
Надя разлила чай, села в кресло напротив, поджав ноги под себя. В гостиной стало тихо — слишком тихо для встречи двух сестёр, которые не виделись две недели. Обычно Вера рассказывала о работе, Надя — о семье и бизнесе мужа. Говорили ни о чём, и это «ни о чём» занимало час-полтора, после чего Вера прощалась и уходила.
Сегодня всё было иначе.
— Красивый подарок, — Надя кивнула на коробку. — Дорогой, наверное.
— Нормальный.
— Ты бы лучше деньги дала. Он любит деньги. Складывает в копилку.
— Конструктор полезнее.
Надя усмехнулась — невесело, одними губами. Взяла чашку, отпила маленький глоток. Поставила обратно. Посмотрела на Веру.
— Ты выглядишь плохо, — сказала она. — Спала вообще?
— Почти нет.
— Бессонница?
— Что-то вроде.
— Я же тебе говорила: нужно пить мелатонин. Я тебе давала упаковку, помнишь?
— Помню.
— И что, не помогло?
— Надь, — Вера отставила чашку. — Я пришла не чай пить.
Надя замерла. Её лицо, ещё минуту назад расслабленное, вдруг стало непроницаемым, как маска. Глаза сузились.
— А зачем? — спросила она тихо.
— Ты знаешь зачем.
— Не знаю. Объясни.
Вера выдержала паузу. Посмотрела на свои руки — они дрожали, и она спрятала их под стол, сцепив пальцы в замок.
— Надь, я распорола подушку.
Тишина. Такая густая, что Вера услышала, как за окном пролетела ворона.
— Какую подушку? — спросила Надя, и в её голосе появилась фальшивая нотка удивления.
— Ту, которую ты мне подарила на Новый год.
— И зачем ты её распорола?
— Там был мешочек, Надя. С землёй.
Надя взяла чашку, снова отпила чай. Рука её чуть заметно дрожала. Она поставила чашку на блюдце, и фарфор звякнул — громко, неестественно в этой повисшей тишине.
— Не понимаю, о чём ты, — сказала Надя, не глядя на сестру.
— Ты прекрасно понимаешь. Ты сказала, что сама сшила эту подушку. Значит, ты и мешочек туда зашила. И землю.
— Вера, ты бредишь.
— Я не брежу. Я нашла это своими руками. Вот.
Вера полезла в сумочку, достала стеклянную баночку, поставила её на журнальный столик. Чёрная земля внутри казалась почти живой — она блестела в свете люстры, будто была влажной. Кусочки воска белели на её поверхности, как маленькие кости.
Надя посмотрела на баночку. Потом перевела взгляд на Веру. Её лицо побелело — не постепенно, а мгновенно, будто кто-то выключил внутри неё свет.
— Это земля, — сказала Вера. — Я взяла пробу. Остальное выбросила. Но это — вот она. С отпевания. Я узнала запах. Ладан. Тлен. Сырая могила.
— Ты не могла этого знать, — прошептала Надя.
— Откуда? Откуда я могла это знать, Надя? Откуда?
— Я не знаю.
— Ты врёшь!
Вера повысила голос. Она не хотела кричать, но слова вырывались сами, как будто их подталкивал кто-то третий.
— Ты врёшь, Надя! Ты зашила в мою подушку мёртвую землю! Ты делала это намеренно! Я спрашиваю: зачем? Что я тебе сделала? Почему ты хотела мне навредить?
— Я не хотела тебе навредить! — Надя вскочила с кресла. — Ты ничего не понимаешь!
— Тогда объясни!
Надя молчала. Она стояла посреди гостиной, сжимая кулаки, и её лицо дёргалось — то ли от злости, то ли от страха. Вера тоже встала. Они смотрели друг на друга, разделённые стеклянным столом, на котором стояла баночка с землёй и остывал чай.
— Надь, — Вера сделала шаг вперёд. — Кого ты хоронила? Чья это земля?
— Не твоё дело.
— Это моя подушка! Я на ней спала целый год! Это моё дело!
— Замолчи!
Надя схватила чашку и швырнула её об пол. Фарфор разлетелся на сотню осколков, чай разлился по белому ковру, оставляя коричневое пятно. Вера отшатнулась. Осколок больно впился ей в щиколотку, но она не обратила внимания.
— Ты что, с ума сошла? — крикнула Вера.
— Это ты сошла с ума! — закричала Надя. — Ты пришла в мой дом с обвинениями! Ты распорола подушку, которую я тебе подарила от чистого сердца! Ты нашла какой-то мешочек — откуда он там взялся, я понятия не имею! — и теперь ты обвиняешь меня в чёрной магии! Ты вообще себя слышишь?!
— Я слышу себя, — твёрдо сказала Вера. — А ты себя слышишь? Ты врёшь мне в глаза, и у тебя даже голос не дрожит. Только руки дрожат. И лицо белое, как мел.
— У меня давление!
— У тебя страх, Надя. Ты боишься, что я узнала правду.
— Какую правду? Какую?! Говори!
Вера выдержала паузу. Она смотрела на сестру и вдруг поняла, что Надя действительно боится. Но не того, что Вера узнала про землю. Чего-то другого. Более страшного.
— Мне сказал один человек, — медленно произнесла Вера. — Он сказал, что в моей подушке — мёртвая земля с отпевания. И велел сменить перо.
— Какой человек?
— Бомж на лавочке. У моего подъезда. В пять утра.
Надя замерла. А потом — медленно, будто в замедленной съёмке, — её лицо начало меняться. Страх уступил место чему-то другому. Чему-то, что Вера не могла опознать. Удивлению? Нет. Изумлению? Тоже нет. Ужасу. Самому настоящему, животному ужасу, который невозможно сыграть.
— Бомж на лавочке? — переспросила Надя шёпотом.
— Да.
— Он сказал… про подушку?
— Да.
— Откуда он мог знать? — Надя схватилась за голову. — Откуда?! Это невозможно! Никто не знал! Только я и… и…
Она замолчала. Вера сделала ещё один шаг вперёд, переступила через осколки.
— Только ты и кто, Надя? Кто ещё знал?
— Никто, — быстро сказала Надя. — Никто. Я хотела сказать… я и магазин, где я покупала подушку. Это производственный брак, Вера! Я уже говорила тебе по телефону! Какая-то сумасшедшая на фабрике зашивает в подушки всякую дрянь! А бомж — просто совпадение! Тысячи бомжей бредят каждый день, и один из них случайно сказал правду!
— Ты сама в это веришь?
— Я в это верю, потому что это единственное логичное объяснение!
— Нет, Надя. Есть другое объяснение. Ты зашила землю в подушку. И ты знаешь, чья это земля.
— Нет!
— Чья, Надя? Чья?!
— Я не знаю!
— ЧЬЯ?!
Вера кричала уже в голос. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь. Она не пыталась их остановить — пусть текут. Пусть Надя видит, что она не железная. Что внутри неё всё горит и плавится от боли и предательства.
Надя тоже плакала. Слёзы катились по её идеальной коже, падали на дорогой спортивный костюм. Она не вытирала их — стояла и смотрела на сестру, и в её глазах было что-то, похожее на раскаяние.
— Вера, — тихо сказала она. — Ты не поймёшь.
— А ты попробуй объяснить.
— Я… я хотела как лучше.
— Что — лучше?
Надя опустилась на диван, закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Вера села рядом — не обнимать, просто сесть, чтобы быть ближе.
— Я хожу к ведьме, — вдруг сказала Надя сквозь всхлипы. — К бабке одной. На рынке. Она травы продаёт, заговоры шепчет.
— Зачем?
— Я хотела, чтобы мы с тобой стали ближе. Понимаешь? Чтобы мамина душа соединила нас.
Вера замерла. В горле пересохло.
— Мамина душа?
— Да. Вера, эта земля — с могилы мамы.
Слова повисли в воздухе тяжёлыми камнями. Вера почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она схватилась за край дивана, чтобы не упасть.
— С могилы… мамы? — переспросила она.
— Да. Я ездила на кладбище. Набрала земли с её могилы. Я думала, что это поможет.
— Поможет чему?
— Нам. Нашим отношениям. Вера, мы же совсем чужие друг другу. Мы не сёстры — мы соседки по лестничной клетке. Ты никогда не звонишь, не приезжаешь, не рассказываешь о себе. Я хотела, чтобы между нами была связь. Чтобы ты чувствовала меня, а я — тебя.
— И ты решила, что для этого нужно зашить землю с могилы матери в подушку?
— Ведьма сказала, что это древний обряд. Называется «материнская защита». Земля с могилы родителя, если зашить её в вещь, которую ребёнок использует каждый день, создаёт незримую связь. Мать будет оберегать тебя во сне.
— Но старик сказал, что это мёртвая земля с отпевания.
— Потому что ведьма перепутала обряд! — Надя почти кричала. — Она дала мне землю, но сказала, что нужно взять её с могилы до отпевания. А я взяла после. Я не знала, что это имеет значение! Я пришла к ней через неделю после похорон, когда земля уже была… ну, мёртвой. Она сказала, что теперь этот обряд работает не на защиту, а на…
— На что?
— На привязку. Мёртвая земля притягивает мёртвых. Того, кто спит на такой подушке, начинают мучать кошмары. Приходят духи. Я не хотела этого, Вера! Клянусь мамой! Я не хотела!
— Ты говоришь, что взяла землю с могилы мамы, — Вера сглотнула ком в горле. — Ты была на её могиле? Ты набрала земли?
— Да.
— А отпевание? Ты была на отпевании?
— Вера, я была на отпевании одна! Ты не приехала! Ты сказала, что работаешь, а я была там. Стояла в пустой церкви, держала свечу, смотрела на гроб. И думала: «Почему мы такие разные? Почему мы не можем быть как нормальные сёстры?»
— Ты была на отпевании, — повторила Вера. — Ты взяла землю с могилы. И зашила её в мою подушку. Всё это время я спала на земле с могилы собственной матери.
— Я хотела, чтобы мама была с тобой.
— Но она мертва, Надя!
— Я знаю!
— Она мертва! Её душа, если она вообще существует, не должна жить в моей подушке! Она должна быть в раю, или в аду, или где там полагается! А не у меня под головой!
— Вера, прости меня. Прости, пожалуйста. Я дура. Я начиталась в интернете, наслушалась этой бабки… я думала, что помогаю. Я не знала, что будет так.
Надя разрыдалась. Она закрыла лицо руками и завыла — громко, отчаянно, как ребёнок, который потерялся в толпе. Вера смотрела на неё и не знала, что делать. Обнять? Ударить? Уйти? Остаться?
— Ты хотя бы понимаешь, — медленно сказала Вера, — что я спала на этой подушке целый год? Целый год, Надя. И каждую ночь надо мной была могила. Моей собственной матери.
— Я не знала…
— Ты не знала, что земля с отпевания — это плохо? Ты не знала, что мёртвая земля притягивает смерть? Ты взрослая женщина, Надя! У тебя ребёнок! Ты должна понимать, что такие вещи не шутки!
— Бабка сказала, что это безопасно…
— Бабка с рынка! — Вера вскочила. — Ты послушала бабку с рынка вместо того, чтобы поговорить со мной! Вместо того чтобы сказать: «Вера, давай помиримся, давай станем ближе, я хочу, чтобы ты была частью моей семьи»! Нет! Ты пошла к какой-то шарлатанке, набрала земли с могилы и зашила её в подушку! Это нормально, по-твоему?!
— Ненормально, — прошептала Надя.
— А теперь какой-то бомж на лавочке открывает мне глаза. Бомж, Надя. Не ты. Не священник. Не психолог. Бомж, который умер через минуту после того, как сказал мне правду.
— Умер?
— Да. Скорая его забрала. Я не знаю, жив он или нет. Но он успел сказать мне то, что ты должна была сказать сама.
Надя подняла на Веру заплаканные глаза.
— Как он выглядел?
— Старик. Грязный, худой, в ватнике.
— Нет, я спрашиваю… его лицо. Что было с его лицом?
— Морщины. Седые волосы. И глаза. У него были странные глаза.
— Какие?
— Ясные. Слишком ясные для бомжа. И они светились. Не буквально, но… в них был свет. Знание.
Надя побледнела ещё сильнее. Она схватила Веру за руку — холодными, мокрыми пальцами.
— Вера, это не бомж был.
— А кто?
— Я не знаю. Но не бомж. Бомжи не говорят такими словами. Бомжи не знают про подушки и землю. Это кто-то другой. Кто-то, кто хотел тебя предупредить.
— Может, ангел? — усмехнулась Вера сквозь слёзы.
— Может, и ангел. Или святой. Или дух мамы. Не знаю. Но это был не просто пьяный бродяга.
— Какая разница, кто это был? Он сказал правду. Правду о тебе, Надя.
Надя отпустила руку Веры и откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза.
— Что ты теперь будешь делать? — спросила она.
— Не знаю. Может, выброшу подушку. Может, сожгу этот мешочек. Может, пойду к той же бабке и спрошу, как это отменить.
— Я схожу с тобой.
— Нет. Ты уже сделала достаточно.
— Вера, прости меня.
— Ты уже говорила.
— Я скажу сто раз. Тысячу. Я не хотела тебе зла. Я хотела, как лучше. Правда.
Вера посмотрела на сестру. На её заплаканное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые она сжимала в кулаки. И вдруг вспомнила детство. Как Надя защищала её во дворе от мальчишек. Как кормила с ложечки, когда Вера болела ангиной. Как тайком от матери давала ей конфеты, когда у Веры была температура и нельзя было сладкого.
— Почему ты не сказала мне сразу? — тихо спросила Вера. — Почему ты не сказала: «Вера, я схожу к ведьме, я хочу, чтобы мы стали ближе»?
— Потому что ты бы засмеялась. Ты не веришь в магию. Ты медик. Ты бы сказала: «Надя, ты сошла с ума, иди к психиатру».
— Может, и сказала бы. Но это лучше, чем спать на могиле матери целый год.
— Да. Ты права. Всё, что угодно, лучше этого.
Они замолчали. В гостиной стало тихо. Только часы на стене тикали мерно, отсчитывая секунды. Вера посмотрела на баночку с землёй, потом на разбитую чашку, потом на белый ковёр, который теперь был испорчен чаем.
— Я уберу, — сказала Надя, перехватив её взгляд. — Потом.
— Не надо. Я сама.
Вера встала, нашла на кухне веник и совок, смела осколки. Надя сидела на диване, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Когда Вера закончила, она села рядом.
— Надь, — сказала она. — Я зла на тебя. Очень зла. Но ты моя сестра. Единственная. И мама бы не хотела, чтобы мы поссорились из-за её могилы.
— Мама бы убила меня за такое.
— Мама умерла, Надь. Она ничего не скажет.
— Я знаю. И это самое страшное.
Надя снова заплакала. На этот раз тихо, без истерики. Вера обняла её — осторожно, как хрупкую вещь. Надя уткнулась лицом ей в плечо и замерла.
— Что мне делать с этой землёй? — спросила Вера.
— Верни её. На могилу. Это единственный способ.
— Ты пойдёшь со мной?
— Да. Завтра. Если хочешь.
— Хочу.
Они сидели так долго. Может, пять минут, может, полчаса. Вера не знала, верить ли Наде. В её душу закралось сомнение — тёмное, липкое, как та земля в баночке. Слишком гладко всё было. Слишком правильно. Надя призналась, расплакалась, попросила прощения. Будто по сценарию.
«А что, если она врёт? — подумала Вера. — Что, если эта земля не с маминой могилы? Что, если она с чьей-то другой — с могилы того, кого Надя убила?»
Но вслух она ничего не сказала. Потому что не была уверена. И потому что у неё не было доказательств.
Только баночка с чёрной землёй.
Только слова умирающего старика.
Только холод в груди, который не проходил.
— Вера, — вдруг сказала Надя, отстранившись. — А что ещё сказал тот бомж? Кроме как про подушку?
— Он сказал: «Смени перо, пока не поздно. Она придёт за тобой. Не та, кого ты ждёшь. Другая».
Надя побледнела.
— Другая? — переспросила она.
— Да.
— Кто — другая?
— Я не знаю. Может, ты?
— Я не приду за тобой, Вера. Я тебя люблю.
— Тогда кто?
Надя молчала. Вера смотрела на неё и чувствовала, как сомнение внутри неё растёт, превращаясь в уверенность. Надя что-то скрывает. Что-то гораздо более страшное, чем земля с маминой могилы.
Но сейчас Вера не стала спрашивать. Она просто кивнула, встала, взяла сумочку.
— Завтра на кладбище, — сказала она. — В одиннадцать. Я заеду за тобой.
— Хорошо.
Вера вышла из квартиры. Спустилась на лифте. Прошла мимо тёти Гали, которая всё ещё вязала.
— Пока, дочка, — сказала та.
— До свидания.
Вера вышла на улицу. Ноябрьский ветер ударил в лицо, и она глубоко вдохнула его — холодный, сырой, живой. Баночка с землёй всё ещё была у неё в сумочке.
Она вынула её, посмотрела на чёрные комочки.
— Ты не с маминой могилы, — прошептала Вера. — Я чувствую. Ты с чьей-то другой. И завтра я узнаю, с чьей.
Она сунула баночку обратно в сумку и пошла к автобусной остановке. Спина её была прямой, а шаги — твёрдыми. Она ещё не знала, что завтрашний день перевернёт всё с ног на голову. Что земля в баночке приведёт её туда, куда она боялась даже мысленно заглядывать.
Но сегодня она хотя бы сделала первый шаг.
***
Ночь после разговора с Надей Вера почти не спала. Она лежала на голом матрасе, укрывшись старым пледом, и смотрела в потолок. Мысли крутились, как бельё в старой стиральной машине — бесконечно, шумно, безрезультатно. Каждая деталь разговора с сестрой впилась в память, как заноза. Надя плакала. Надя просила прощения. Надя клялась, что хотела как лучше. Но что-то в её признании было не так.
«Слишком гладко, — думала Вера. — Слишком правильно. Она призналась во всём, расплакалась, предложила сходить на могилу. Будто репетировала».
Она вспомнила глаза Нади в тот момент, когда речь зашла о старике. Не удивление. Не страх. Что-то другое. Ужас пополам с узнаванием. Будто Надя знала этого старика. Будто боялась не того, что Вера нашла землю, а того, что старик вообще существовал.
— Кто ты? — прошептала Вера в темноту. — Откуда ты взялся? И где ты теперь?
Ответа не было. Только ветер за окном выл в щелях старых рам.
Утром Вера встала с твёрдым решением. Она найдёт старика. Живого или мёртвого — неважно. Но она должна узнать, кто он и откуда ему было известно то, что он сказал. Если старик жив — она спросит его сама. Если умер — возможно, в больнице сохранились какие-то документы. Фотографии. Записи.
Она оделась потеплее — на улице похолодало, и синоптики обещали первый снег. Взяла паспорт, баночку с землёй (на всякий случай), сунула в карман диктофон в телефоне — вдруг пригодится для доказательств. Себе самой Вера не признавалась, что боится. Что сердце колотится где-то в горле, а ладони потеют, даже когда она просто смотрит на входную дверь.
Больница была городская, та самая, куда увозили старика. Вера знала её хорошо — сама работала в поликлинике, но иногда её отправляли в стационар на подмены. Это была стандартная «тысячекоечная» больница на северной окраине: серое пятиэтажное здание, обшарпанный фасад, запах хлорки и лекарств в вестибюле.
Она вошла через центральный вход. В регистратуре сидела знакомая тётенька — Зинаида Петровна, пожилая женщина с вечно недовольным лицом и очками на цепочке.
— Здравствуйте, — Вера постаралась улыбнуться как можно естественнее. — Мне нужна информация о пациенте.
— Вы родственница? — Зинаида Петровна даже не подняла головы.
— Нет. Я… я свидетель. Его привезли позавчера ночью. Скорой. Бездомный мужчина, примерно семидесяти лет, в ватнике.
Регистраторша наконец подняла глаза. Посмотрела на Веру поверх очков.
— Бездомный?
— Да. Его забрали с лавочки у дома. У подъезда. Я вызывала скорую.
— Имя есть?
— Нет. Он без документов.
— Адрес?
Вера продиктовала свой адрес. Зинаида Петровна что-то пощёлкала мышкой, заглянула в монитор, потом покачала головой.
— Нет такого.
— Как нет? — Вера опешила. — Не может быть. Я сама звонила. Скорая приехала через пятнадцать минут. Два фельдшера — молодой парень и женщина лет сорока. Они осмотрели его, сказали, что он жив, и увезли.
— Девушка, — Зинаида Петровна вздохнула с таким видом, будто Вера была сотой посетительницей за день с такой же историей. — Я смотрю журнал госпитализации за позавчера. За ночь к нам поступило тринадцать человек. Двое с инфарктом, один с инсультом, три после драк, остальные — плановые. Ни одного бездомного. Ни одного мужчины без документов.
— Может, его положили в другую больницу?
— Скорая с вашего адреса везёт только к нам. Это маршрутизация. Если только пациент не был в тяжёлом состоянии и его не перевели в реанимацию другой больницы, но тогда была бы отметка.
— Проверьте реанимацию.
— Девушка, я вам сказала: его нет в журнале госпитализации. Значит, его не привозили.
— Я сама видела, как его грузили в машину! — Вера повысила голос. — Я стояла рядом! Я держала его за руку, пока фельдшеры ставили капельницу!
Зинаида Петровна сняла очки, протёрла их платочком, снова надела.
— Сядьте, — сказала она спокойно. — Выпейте воды. Вы бледная.
— Я не хочу воды. Я хочу найти человека.
— А я хочу вам помочь. Но если пациента нет в базе — значит, его нет. Может, вы обознались? Может, это была не скорая, а частная машина? Может, вы его просто… придумали?
— Я не придумываю!
Вера поняла, что сейчас расплачется, и ненавидела себя за это. Она сжала кулаки, глубоко вздохнула, заставила себя успокоиться.
— Зинаида Петровна, — сказала она твёрже. — Я медсестра. Я работаю в поликлинике номер четыре. Я не сумасшедшая. Человек был. Скорая была. И если вы не можете найти его в своей базе, значит, она неполная. Или вы что-то скрываете.
— Ничего я не скрываю, — обиделась регистраторша. — Вы бы лучше в морг сходили. Если вашего старика привезли мёртвым, то в госпитализации и не было нужды. Сразу в морг оформляют.
— В морг?
— Да. На первом этаже, в левом крыле. Но вам туда без направления не положено.
— А если я напишу заявление?
— Пишите. Только толку не будет. Неопознанных трупов у нас — десятки. Пока не найдёте родственников, никто вам ничего не покажет.
Вера вышла из регистратуры, прислонилась к стене. В голове гудело. Если старика нет в базе — значит, его либо не привозили, либо он умер по дороге, либо… она на секунду зажмурилась. Либо она действительно всё это придумала.
«Нет, — сказала она себе. — Не может быть. Подушка распорота. Земля в баночке. Мешочек на столе. Это не галлюцинация».
Она направилась в левое крыло. Коридоры больницы были пустыми — только редкие медсёстры в белых халатах сновали туда-сюда с капельницами и анализами. Запах хлорки становился всё сильнее, а потом к нему примешался другой запах — сладковатый, приторный, тяжёлый. Запах смерти.
Вера знала этот запах. Она чувствовала его, когда умерла мать. Когда умирали пациенты в реанимации. Этот запах въедается в память навсегда.
Морг находился в подвале. Вера спустилась по бетонной лестнице, толкнула тяжёлую металлическую дверь. За ней была маленькая приёмная с пластиковыми стульями и столом, на котором лежал журнал. За столом сидел мужчина в синем халате — лет пятидесяти, с усталым лицом и глазами, которые видели слишком много.
— Вы к кому? — спросил он, не поднимая головы.
— Мне нужна информация об умершем.
— Родственница?
— Нет. Свидетель.
Мужчина наконец поднял голову. Посмотрел на Веру долгим, изучающим взглядом.
— Свидетель? Смерти?
— Нет. Я вызывала скорую для бездомного старика. Позавчера ночью. Его должны были привезти сюда. Он был в очень тяжёлом состоянии. Возможно, умер по дороге.
— Имя есть?
— Нет.
— Адрес?
Вера снова продиктовала свой адрес. Мужчина полистал журнал, потом открыл компьютер, что-то набрал.
— Неопознанные, — сказал он. — За позавчера — один. За вчера — ни одного. Позавчера привезли мужчину, но не с вашего адреса. С вокзала. Алкаш, замёрз насмерть.
— А с моего адреса?
— Никого.
— Может, его привезли как живого, а он умер уже в больнице?
— Тогда он был бы в журнале госпитализации. Я с ним не работаю. Это к регистратуре.
— Я была в регистратуре. Там сказали, что его нет.
Мужчина пожал плечами.
— Значит, нет.
— А вы можете показать мне неопознанных? Тела?
— Зачем?
— Я хочу посмотреть. Может, я опознаю его.
— Девушка, вы в своём уме? — мужчина усмехнулся. — Туда просто так не ходят. Это морг.
— Я медсестра. Я видела мёртвых.
— Медсестра? Тогда тем более должны знать правила. Без заявления, без родственных связей — нельзя.
— А если я напишу заявление?
— Пишите. В полицию. А они уже дадут запрос нам. Через неделю, может быть.
— У меня нет недели.
— Извините.
Вера стиснула зубы. Она понимала, что патологоанатом прав — не к нему вопросы. Но внутри всё кипело от бессилия.
— А можно просто сказать, был ли позавчера ночью похожий пациент? По описанию. Старик, семьдесят-восемьдесят лет, худой, седые спутанные волосы, в рваном ватнике.
Мужчина задумался. Потом медленно кивнул.
— Был один. Но не позавчера. Неделю назад. Бродяга с железнодорожного вокзала. Похож на вашего. Но он уже неделю в морге, и лицо… ну, вы понимаете, без холодильника мы не держим. А он пролежал на улице дня три, прежде чем нашли.
— Покажите.
— Зачем?
— Я хочу убедиться, что это не он.
— Девушка, вы фанатичка, что ли? — мужчина покачал головой, но встал. — Ладно. Идёмте. Но смотреть будете издалека. И не упадите в обморок.
Он провёл Веру через ещё одну дверь, и они оказались в помещении, где стояли три каталки, накрытые белыми простынями. Холодный воздух, запах формалина и чего-то ещё — сладкого, тошнотворного. Вера задержала дыхание.
Мужчина подошёл к первой каталке, откинул простыню.
— Вот. Смотрите.
То, что Вера увидела, заставило её сердце пропустить удар. На каталке лежало тело мужчины — точнее, то, что от него осталось. Лицо было тёмно-синим, распухшим, черты почти не читались. Седые волосы спутаны. Одежды нет — только больничная простыня. Но когда Вера присмотрелась, она заметила: телосложение похоже. Те же узкие плечи, те же длинные руки. И одна особенность — на правой руке не хватало указательного пальца.
— У него не было пальца? — спросила Вера дрожащим голосом.
— Не было. Старая травма.
У старика с лавочки палец был. Вера помнила — он держал стакан воды, и она видела его руку. Все пальцы были на месте.
— Это не он, — сказала Вера с облегчением. — У того все пальцы были целы.
— Ну, значит, не он. А других нет.
— А с моего адреса точно никого не привозили?
— Точно.
Вера вышла из морга, не чувствуя ног. Она поднялась на первый этаж, вышла на улицу, села на скамейку у входа. Дышалось тяжело. Не от запаха — от осознания. Старика не было в больнице. Не было в морге. Не было в регистратуре. Будто он никогда не существовал.
«Может, я правда сошла с ума? — подумала Вера. — Может, это была галлюцинация? Галлюцинация на фоне недосыпа, стресса, депрессии?»
Она достала телефон, открыла заметки. Там было написано: «Сестра зашила тебе в подушку мёртвую землю с отпевания. Смени перо». Она записала это сразу после того, как старик заговорил. Или не сразу? Вера вдруг поняла, что не помнит момента, когда делала эту запись. Текст был в телефоне, но воспоминаний о том, как она его набирала, — нет.
— Это просто провал в памяти, — сказала она себе. — От усталости.
Но сомнение уже закралось. Липкое, холодное, как та земля в баночке.
Она вернулась домой. В квартире было тихо. Подушка — точнее, то, что от неё осталось, — лежала в мусорном пакете у двери. Вера достала её, посмотрела на распоротый бок, из которого торчали перья. Реальная. Самая настоящая. Она потрогала ткань — грубая, дешёвая бязь. Нет, это не галлюцинация.
Она подошла к столу. Баночка с землёй стояла на месте. Мешочек — рядом. Вера взяла его, понюхала. Ладан. Сырость. Тлен.
— Это всё взаправду, — сказала она. — Это всё настоящее.
Но старик исчез. Испарился. Будто его и не было.
Вера села за компьютер — старый ноутбук, который она включала раз в месяц, чтобы проверить почту. Загрузился он медленно, с кашлем и скрипом. Вера открыла браузер, набрала в поиске: «земля с отпевания под подушкой что означает».
Результатов было много — и все они пугали.
Первый сайт — какой-то блог о магии — гласил: «Земля с отпевания используется в чёрной магии для наведения порчи на сон. Если такой мешочек подложить в подушку жертве, она будет видеть кошмары, в которых умершие приходят к ней. Со временем жертва сходит с ума или умирает во сне».
Второй сайт — форум ведьм и знахарей — уточнял: «Земля должна быть собрана с могилы умершего грешника или самоубийцы. Чем тяжелее грехи покойного, тем сильнее порча. Отпевание усиливает эффект, потому что земля пропитывается церковным ладаном и молитвами».
Третий сайт — эзотерический журнал — предупреждал: «Никогда не берите землю с могилы, если вас туда не позвали. Эта земля хранит боль умершего. Она может привязать его душу к живому человеку».
Вера закрыла вкладки. Руки дрожали. Она посмотрела на баночку. Мамина ли это земля? Или чья-то чужая? Могила матери была на старом кладбище, за городом. Вера не была там год — не могла заставить себя. Но она помнила ту землю. Серую, песчаную, сухую. Кладбище находилось на возвышенности, и земля там была лёгкой, почти как пепел.
А эта земля была чёрной. Жирной. Липкой. Она пахла сыростью и гнилью — так пахнут низинные кладбища, где близко грунтовые воды. Где тела разлагаются быстрее. Где земля никогда не просыхает до конца.
— Не мамина, — прошептала Вера. — Это не с маминой могилы. Мама похоронена на сухом месте. Я помню.
Она вдруг отчётливо вспомнила похороны. Редкое для ноября солнце, сухой ветер, песок на крышке гроба. Священник кадил кадилом, и запах ладана смешивался с запахом сухой земли. Тогда, пять лет назад, земля была светлой, почти бежевой.
А эта — чёрная. Будто из другого кладбища. Или из другого времени.
— Надя солгала, — сказала Вера. — Она сказала про маму, чтобы я отстала. Но это не мамина земля. Это чья-то чужая. Чужой грешник. Чужой самоубийца. Или убитый.
Она закусила губу. Ей стало холодно — не от температуры, от осознания. Сестра не просто навредить хотела. Она хотела убить. Медленно, страшно, во сне. Через кошмары, через безумие, через смерть.
«За что? — думала Вера. — Что я тебе сделала?»
Ответа не было. Но появилась новая мысль: нужно найти человека, который разбирается в этом. Не в интернете, не по форумам. Живого человека, который знает, что такое земля с отпевания, как она работает и как от неё избавиться.
Вера открыла карту города. Вспомнила, что коллеги на работе иногда говорили о старухе на окраине, которая «снимает порчу», «лечит от сглаза», «помогает сдать квартиру». Вера всегда смеялась над этими разговорами. Она медик, она не верит в магию. Но сейчас она была готова поверить во что угодно, лишь бы спать спокойно.
Адрес она нашла быстро. Старуха жила на самой окраине, почти за городом, в частном секторе. Туда ходил автобус номер семнадцать, который Вера никогда не видела в центре.
Она собралась. Положила в сумку баночку с землёй, мешочек, паспорт и немного денег — на всякий случай. Подумала, не взять ли с собой кого-то, но кого? Лена из работы засмеёт. Надя… нет, Надю она сейчас видеть не могла. Слишком свежа боль, слишком тяжёлое предательство.
— Поеду одна, — решила Вера.
Автобус был старым, дребезжащим, с ободранными сиденьями. Ехать пришлось сорок минут. За окном проплывали сначала панельные многоэтажки, потом частные дома, потом пустыри, заросшие бурьяном. Конечная остановка называлась «Барачный переулок», и это название пугало.
Вера вышла. Вокруг было тихо и пустынно. Дома — старые, покосившиеся, с облупившейся краской. Кое-где висело бельё на верёвках, кое-где лаяли собаки. Пахло дымом, сыростью и чем-то ещё — кислым, неприятным.
Адрес она нашла на покосившемся заборе: «ул. Заречная, 13». Калитка скрипела, как живая. Вера толкнула её, вошла во двор. Посреди двора росла старая яблоня — голая, чёрная, будто мёртвая. За ней виднелся дом — бревенчатый, с маленькими окошками, из которых не было видно света.
Вера подошла к двери. Постучала.
Никто не ответил.
Она постучала снова, сильнее.
— Кого там принесло? — раздался скрипучий голос изнутри.
— Мне нужна помощь, — сказала Вера. — Мне сказали, вы знаете, как снять порчу.
Тишина. Потом щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и на пороге появилась старуха.
Она была маленькой, сгорбленной, в тёмном платке и длинной юбке. Лицо её напоминало печёное яблоко — всё в морщинах, с маленькими глазками-бусинками, которые смотрели цепко, оценивающе, как у птицы.
— Порчу, говоришь? — переспросила старуха. — А кто ты, что тебе порчу навели?
— Меня зовут Вера. Я…
— Знаю, как тебя зовут, — перебила старуха. — Ты сестра Нади.
Вера отшатнулась.
— Откуда вы… откуда вы знаете Надю?
— Не твоё дело. Проходи, раз пришла.
Старуха отступила вглубь дома, и Вера, помедлив секунду, перешагнула порог.
Внутри было темно и душно. Пахло травами, воском и старым деревом. В комнате, куда они вошли, горели свечи — несколько десятков, расставленных на столе и подоконниках. В красном углу висели иконы — старые, тёмные, почти чёрные от времени. Перед ними теплилась лампадка.
— Садись, — старуха указала на табуретку у стола. — Показывай, что принесла.
Вера достала баночку с землёй. Поставила на стол. Старуха взяла её, понюхала, потом высыпала немного земли на ладонь, покатала пальцами. Поднесла к свече, посмотрела на свет.
— Могильная, — сказала она. — С отпевания. Давняя. Месяца три, не меньше.
— Чья это земля? — спросила Вера.
— Не знаю. Не чувствую конкретного человека. Но грешник. Тяжёлый. Или убитый.
— Убитый?
— Возможно. Эта земля с могилы того, кто ушёл не своей смертью. И не упокоился. Душа его мечется, ищет пристанища. А тот, кто спит на этой земле… пускай его. Забирает часть этой тоски.
— Зачем это делают?
— По-разному. Хотят свести с ума. Хотят убить во сне. Хотят, чтобы дух убитого нашёл в спящем — новую жертву. Или проводника.
— Проводника?
— Да. Чтобы тот, кто спит на земле, стал как бы мостом между миром живых и миром мёртвых. Чтобы убитый мог через него говорить. Мстить. Помнить.
Вера похолодела.
— Моя сестра сказала, что это земля с могилы матери.
Старуха усмехнулась — беззлобно, но как-то криво.
— Мать у неё, говоришь? Нет, милая. Не мать. Слишком мёртвая земля. Слишком злая. С маминой могилы она была бы светлее. А эта — чёрная, как сажа. Это с могилы врага. Или убитого.
— Зачем Наде это?
— А ты у неё спроси.
— Спрашивала. Она соврала.
— Все врут, — старуха пожала плечами. — Твоя сестра — не первый раз ко мне приходит. Она приходила полгода назад. Хотела приворот на мужа. Я отказалась. Потом ещё раз — снять венец безбрачия. Я взяла деньги, сделала. Не знаю, помогло ли. А про землю я ей не рассказывала. Она сама где-то разузнала. Или кто-то другой подсказал.
— Кто?
— Не знаю. Но если она зашила тебе в подушку мёртвую землю — значит, хотела зла. Большого зла.
Вера закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы. Она не хотела плакать перед чужой старухой, но не могла остановиться.
— Что мне делать? — спросила она сквозь всхлипы.
— Землю надо вернуть. На то место, откуда взяли. Но ты не знаешь, откуда она. Поэтому сделаем иначе. Ты пойдёшь на кладбище — самое старое, где хоронят бомжей и беспризорников. Там есть участок, где земля такая же — чёрная, мёртвая. Ты высыплешь эту землю на могилу, на которой никто не плакал. И уйдёшь, не оглядываясь.
— А что с подушкой?
— Сожги. Вместе с перьями. И купи новую. Перо — только гусиное, белое. И прочитай «Отче наш» три раза перед тем, как лечь.
— Это поможет?
— Не знаю, — старуха посмотрела на Веру в упор. — Может, да. Может, нет. Но больше ничего не придумать.
Вера достала деньги — пять тысяч рублей, которые сняла в банкомате. Положила на стол. Старуха не взяла.
— Не надо. Ты не первая, у кого сестра — враг. И не последняя. Иди.
Вера встала. На пороге обернулась.
— Скажите… а тот старик, который меня предупредил, — он кто?
Старуха замерла. Потом медленно перекрестилась.
— Не знаю, кто он. Но если он предупредил тебя — значит, не человек. Или человек, но с даром. Или… умерший. Который хотел спасти.
— Он умер. После того, как сказал.
— Значит, успел.
Вера вышла из дома. На улице уже темнело. Она села на лавочку у забора, достала баночку с землёй, посмотрела на неё в последний раз.
— Чья ты? — прошептала она. — Чья ты, проклятая земля?
Земля молчала. Но Вера вдруг почувствовала — кожей, затылком, чем-то глубже, — что это земля с могилы человека, который был близок Наде. Может, любовника. Может, друга. Может, того, кого Надя убила.
Она не знала. Но она узнает. Обязательно.
А пока — нужно вернуть землю. И сжечь подушку. И ждать, что будет дальше.
Вера встала, сунула баночку в сумку и пошла к остановке. Автобус подошёл через десять минут. Она села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
Перед внутренним взором снова возникло лицо старика. Ясные, чистые глаза. Хриплый голос.
«Смени перо, пока не поздно. Она придёт за тобой. Не та, кого ты ждёшь. Другая».
Другая, — подумала Вера. — Кто — другая? Не Надя. Надя уже пришла. Уже навредила. Значит, другая — это кто-то ещё. Кто-то, кого Вера не ждёт.
И этот кто-то, возможно, уже был рядом.
Автобус качнулся на повороте, и Вера открыла глаза. В стекле отразился чей-то силуэт — мужской, высокий, с седыми волосами. Она резко обернулась. Рядом никого не было. Только пустые сиденья и мокрый пол от растаявшего снега.
— Мне показалось, — прошептала Вера.
Но до самого дома она не могла избавиться от ощущения, что за ней следят. Что кто-то невидимый стоит за плечом и смотрит. И что этот кто-то — не враг. А может, и враг. Вера уже ничего не понимала.
Она вышла на своей остановке, быстро прошла во двор, поднялась в квартиру. Заперла дверь на два замка. Села на кухне, включила свет.
Баночка с землёй стояла на столе. Мешочек — рядом. Подушка в мусорном пакете ждала своей участи.
— Завтра, — сказала Вера. — Завтра я всё сделаю.
Она легла на голый матрас, не раздеваясь. Сон не шёл. Но она хотя бы не плакала.
Продолжение ниже по ссылке:
Друзья! Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше.