Рыбак, который всегда с уловом

Этих 5 рыб можно готовить разными способами, но жарить не стоит. Не отравишься, но в лучшем случае получишь что-то сухое и безвкусное, в худшем — просто выбросишь. Я перепробовал всё сам: жарил, коптил, солил, вялил. Вот что из этого вышло. Первой в списке: ставрида. Её жарят чаще всего на юге — и зря. При жарке ставрида становится сухой и волокнистой, мясо теряет весь нежный вкус. Я однажды приготовил 3 кг ставриды на сковороде: потратил час и весь газ, а результат пошёл коту. В жареном виде это не рыба, а тряпка с запахом масла...

Почему крупный карась берёт у соседа, но игнорирует твою удочку? Казалось бы, и место похожее, и наживка та же: червяк или кукуруза, как у всех. Я задавал себе этот вопрос три сезона подряд, пока на Пестовском водохранилище не разговорился со стариком из соседней деревни, который рыбачил здесь с шестидесятых и знал кое-что, о чём городские рыбаки давно забыли. Его прикормка не просто привлекала карася на точку — она закармливала место так, что трофейная рыба возвращалась туда снова и снова, а мелочь обходила стороной...

Речная рыба часто дешевле морской, но речные раки — вообще отдельная история. В некоторых видах мяса столько, что королевская креветка позавидует. А настоящие раколовы об этом знают давно и помалкивают, чтобы угодья не переполнились. Я снимаю пенку с кастрюли: двадцать пять раков уже покраснели, укроп и чеснок пахнут на всю летнюю кухню. Сумерки наступают медленно. Дед Матвей, коренастый мужик лет семидесяти с татуировкой якоря на предплечье, смотрит на меня через стол. «Верь не верь, а дело так: знаешь вид, знаешь вкус», — говорит коротко...

Шёл с ночной рыбалки в четверть второго ночи. Спиннинг за плечом, рюкзак с уловом, хорошее настроение после судака на полтора кило. Срезал привычной дорогой через пустырь за гаражным кооперативом. И вот у мусорных баков — пять силуэтов. Рычание. Жёлтые глаза в темноте. Запах мокрой шерсти и гниющих отбросов. Не испугался сразу — ну собаки. Дворняжки, которых у каждого водоёма полно. Я и сам иногда бросал кусок хлеба, когда шёл мимо. Но именно тут я едва не совершил ошибку, которая обошлась бы куда дороже разорванной куртки...

«Рыбоохрана ловит только пенсионеров с удочкой», «у рыбнадзора одни бумажки», «реальных браконьеров никто не трогает». Ладно. Устал объяснять словами, буду показывать цифрами. Рыбалка для меня — 15 лет на воде. Разные реки, разные водохранилища, разные снасти. За эти годы я насмотрелся всякого: и как люди ставят сети в запрет, и как потом удивляются, что жизнь повернулась к ним другой стороной. Но одно дело мои личные наблюдения. И совсем другое — реальный задокументированный случай, который хочется ткнуть носом в каждого, кто упорно твердит про «пенсионеров и удочки»...

Рыбалка в Советском Союзе — это отдельная история. Не та, что в журналах и кино про счастливых рыбаков у чистой реки. Настоящая рыбалка жила в глухих протоках, на ночных зорях, в артельных вылазках. Запреты были. Инспектора тоже. Но между законом и жизнью оставался зазор, который умелый человек умел использовать. Расскажу про пять способов, о которых рыбнадзор молчал. Эти методы уходили корнями в такую глубь, что бороться с ними было как бороться с дождём. Деды ловили так, прадеды ловили так. И сейчас кое-где ловят — тихо, без огласки...

Костлявые рыбы — это приговор или вызов? Костлявые лещики, плотва, густера двадцать лет летели обратно в воду с моего берега. Не потому что жалел их. Просто не знал, что с ними делать. Однажды пожарил плотву. Лет пять назад, в мае, наловил ведро и думаю: ладно, попробую. Жена съела кусок, выудила три кости и молча встала из-за стола. Кот понюхал со сковородки и тоже ушёл. С тех пор плотва была под негласным запретом: поймал, отпустил, забыл. Полосатый окунь, зубастая щука, клыкастый судак — белое филе без единой лишней косточки...

СССР добывал минтая больше, чем любая другая страна на планете. В пиковые годы — четыре-пять миллионов тонн за сезон. Для понимания масштаба: это треть всего мирового улова рыбы. И вот что странно. В советских магазинах минтай лежал за копейки, рядом с перемёрзшей морской капустой. На Дальнем Востоке его скармливали песцам на зверофермах — как отходы производства. А в Японии в то же самое время за советский минтай платили твёрдую валюту. И ели его в ресторанах. Это не байка. Это задокументированный факт советской рыбной промышленности...

Мужики, это не шутка. С начала этого года рыба в нескольких реках страны стала юридически неприкасаемой. Та самая рыба, которую вы спокойно таскали каждое лето. Я сел вечером с кружкой чая, открыл обновлённые Правила рыболовства для Западно-Сибирского и Волжско-Каспийского бассейнов. Чай остыл на третьей странице. Изменений много, но три из них бьют по обычному рыбаку-любителю прямо в лоб. Начну с хариуса. Раньше на большей части Западной Сибири суточная норма составляла 5 штук. Пять хвостов, и домой с чистой совестью...

Она же почти как морская мидия? Ну, у нас в реке — та же ракушка, только речная. Тоже двустворчатая. По тому же принципу должна быть съедобной. Так я думал, пока сам не попробовал её приготовить. На Каме таких хватает — длиной с мою ладонь, а то и больше. Рыбаки называют её беззубкой. Я всегда пинал её носком сапога, когда она мешала выбирать донку. Но в прошлом августе дед на берегу вдруг сказал, что в войну беззубку ели. Бросил это и отвернулся к воде. Голода у меня нет. А вот желание разобраться, что это за ракушка и правда ли она съедобна, — оказалось сильнее здравого смысла...

Этот способ ловли показал мне дядя Николай прошлым летом на реке. Просто достал из сумки кусок авиамодельной резинки, привязал несколько поводков и забросил в воду без единого слова объяснений. Я стоял рядом и думал: погоди, это же запрещено давным-давно. Оказалось: в его регионе эта снасть разрешена. Дядя перед каждым сезоном открывает «Правила рыболовства» своего рыбохозяйственного бассейна и проверяет статус конкретных снастей. Где-то можно, где-то нельзя, всё зависит от водоёма и бассейна. А я двадцать лет обходил снасть стороной, даже не выяснив, что именно разрешено в моём регионе...

Река — его дом. Сорок лет Семён Игнатьевич прожил на ней, и река платила ему той же монетой. Когда говорят «своя река», это именно про таких людей. Не чужая она ему. Зимовье он поставил сам, ещё в восемьдесят шестом. Бревно к бревну, без единого гвоздя в углах. Плавал до ближайшего посёлка раз в месяц за хлебом и солью, а всё остальное давала тайга. Я приехал к нему в конце ноября, писал очерк про старых охотников и рыбаков. Термометр на крыльце показывал минус тридцать два. Семён колол дрова у поленницы, когда я вышел из «буханки», и даже не обернулся...