Любовь Яковлевна позвонила в половине шестого утра. В субботу. Тамара Ильинична сняла трубку не глядя, потому что за два года дружбы со сватьей усвоила простое правило: если Любовь звонит до рассвета, значит, день будет длинным.
«Тома, я купила рассаду!»
Голос в телефоне звенел так, будто Любовь выиграла в лотерею. Тамара села на кровати, потёрла лицо ладонями и прислушалась. За окном розовело июньское небо, из форточки тянуло скошенной травой и тёплой землёй. И спрашивать подробности не имело смысла: Люба всё расскажет сама.
«Клубничная! Сорт Елизавета Вторая, представляешь? Слушай, я в интернете читала: ягоды будут с кулак!»
Двести кустов. Тамара моргнула, пытаясь представить, куда всё это поместится на шести сотках. Договаривались на двадцать, ну, может, на тридцать. Но точно не на двести.
«Любаня, мы же хотели одну грядку. Одну.»
«А одной грядкой разве наешься? Ну вот, я уже всё в машину загрузила. Через час буду, кофе поставь!»
И повесила трубку. Тамара откинулась на подушку, посмотрела в потолок и улыбнулась. Вот так всегда. Люба фонтанирует идеями, а она, Тамара, вроде бы отвечает за здравый смысл. Но на деле получается, что обе несутся в авантюру с одинаковой скоростью. Просто Тамара ворчит по дороге, а Любанька хохочет.
Чайник закипел ровно в шесть. Тамара по привычке заварила и чай, и кофе: Люба просит одно, пьёт другое, а разговор всегда затягивается так, что остывает и то, и другое.
Два года назад, до свадьбы детей, они даже не знали друг друга. Лена, дочь Любы, встречалась с Костей, сыном Тамары, полтора года, и всё это время матери не пересекались. Костя, похоже, нарочно разводил их по разным углам. Боялся, что не поладят.
Родственники шептались. Подруги предупреждали. Соседки многозначительно качали головами: мол, ну сейчас начнётся, сватьи, чужие люди, обязательно что-нибудь не поделят. Любовь, маленькая, сто шестьдесят сантиметров, с короткой стрижкой и хохотом на весь двор. А Тамара, высокая, сто семьдесят два, с прямой спиной и привычкой сначала думать, потом говорить. Ну где тут общий язык?
А он нашёлся. За пятнадцать минут, на свадьбе, у фуршетного стола между канапе с сёмгой и бокалами шампанского. Люба подошла, глянула снизу вверх и выдала: «Слушай, ты тоже рыдала, когда Ленка платье мерила?»
Тамара рыдала, когда Костя примерял костюм. Признаваться не собиралась. Но призналась. И они простояли у того стола сорок минут, пока молодожёны танцевали вальс, а гости косились на двух хохочущих женщин с нескрываемым удивлением.
С тех пор и понеслось.
Любовь белый «Логан» подъехал ровно в семь. Машина была загружена так, что задние рессоры просели почти до асфальта. Из открытого багажника торчали зелёные хвосты рассады, пакеты с грунтом, два мешка удобрений и почему-то надувной матрас.
«Матрас зачем?» Тамара стояла у калитки, скрестив руки.
«На всякий случай!» Любаня выскочила из машины, подбежала и обняла сватью так, будто не виделись год. Хотя прошла неделя. От неё пахло кофе и автомобильным освежителем с ёлочкой.
Разгружали вдвоём. Кассеты с рассадой заняли всю террасу, часть крыльца и угол веранды. А Тамара расставляла, считала и качала головой. Люба носилась между машиной и участком, не умолкая ни на минуту.
«Я вчера до двух ночи видео смотрела! Лунки двадцать на двадцать, между рядами сорок сантиметров. И мульчировать обязательно!»
Из сарая Тамара молча вынесла две лопаты, грабли и ведро. Спорить бесполезно, да и не хотелось. Ей нравился этот ритм: Люба придумывает, Тамара организует. Любаня фонтанирует, Тамара направляет поток. Вместе получается что-то третье, и это третье всегда выходит хорошим.
К девяти выкопали первые тридцать лунок. Солнце жарило вовсю, июнь выдался ядрёным. Тамара работала в широкополой соломенной шляпе, серые глаза прищурены от света. А Любовь повязала на голову красную бандану и стала похожа на пиратку: маленькую, загорелую, с веснушчатым носом и перепачканными руками.
Присели передохнуть. Люба на траву, Тамара на перевёрнутое ведро.
«Тома, знаешь что? Ленка вчера звонила, спрашивала, не ссоримся ли мы.»
Тамара фыркнула. А дети до сих пор ждали подвоха. Два года прошло, а Костя каждый раз осторожно уточнял: «Мам, точно всё нормально?» Будто дружба сватий нарушала какой-то закон природы.
«Костя тоже звонил», ответила Тамара. «Хотел приехать на выходные. Я сказала, мы заняты.»
Люба захохотала, и за забором тут же откликнулась соседская собака.
К полудню на грядках стояло сто двадцать кустов. Руки гудели, спины ныли, колени хрустели при каждом приседании. Но результат радовал: ровные ряды зелёных розеток на тёмной, влажной земле. Тамара сфотографировала грядки и отправила Косте. Пусть видит, чем мы заняты.
В этот момент из-за забора показалась седая борода.
«Девочки!»
Дед Михалыч, сосед, всегда так к ним обращался. Семьдесят четыре года, загар на лице плотный, будто не уходил с улицы с апреля. Так оно, собственно, и было.
Он перегнулся через забор, оценил масштаб посадки и одобрительно хмыкнул. «Клубнику, значит? Серьёзно. А я вот что скажу, девочки. Знаете пруд за Берёзовой рощей?»
Тамара знала. Заросший камышом водоём в десяти минутах ходьбы, где летом квакают лягушки и ничего интересного вроде бы не происходит.
«Там карп живёт!» Михалыч поднял палец. «Огромный, килограммов на пять, может, больше. Позавчера своими глазами видел, спина из воды торчала!»
Люба медленно подняла голову от грядки. Карие глаза загорелись тем самым огнём, который Тамара уже выучила наизусть. И где-то внутри тихо щёлкнул переключатель с «отдых» на «авантюра».
«Нет», сказала Тамара.
«Я ещё ничего не предложила!»
«По глазам вижу. Нет.»
«Тома. Пять килограммов. Представляешь, какая уха будет?»
Тамара покачала головой. Посмотрела на Михалыча, на Любу, снова на Михалыча. Подумала про уху. Про то, как давно не ходила дальше огорода. И про то, что суббота ещё только в разгаре, а солнце стоит высоко.
«Пал Михалыч, у вас ведь лодка в сарае?»
Михалыч расплылся в улыбке.
Лодка оказалась алюминиевой, зелёной, с облупившейся краской и вмятиной на корме. Стояла она в сарае среди граблей, банок с олифой и паутины таких размеров, что хозяйка-паучиха наверняка считала себя полноправной владелицей плавсредства.
«Крепкая!» Михалыч стукнул по днищу кулаком. Звук вышел гулкий, пустой и не слишком обнадёживающий. «Я на ней ещё в десятом году рыбачил. Или в двенадцатом. Точно не помню, но рыбачил!»
Любанька уже тащила из того же сарая удочки: две штуки, с ржавыми катушками. А Тамара стояла рядом, скрестив руки, и делала вид, что вся эта затея её совершенно не касается. Хотя уже почему-то переобулась в резиновые сапоги.
«Я в воду не полезу», заявила она.
«Конечно, не полезешь.» Люба подмигнула. «Ты будешь в лодке. Сухая и довольная.»
До пруда шли пятнадцать минут. Через берёзовую рощу, мимо поля, где белели ромашки, по тропинке между стволами. Любовь пыхтела впереди, Тамара кряхтела сзади. Каждые тридцать метров стояли, уперев руки в бока и отдыхали ловя ртом горячий воздух.
Пруд блеснул солнцем сквозь последние берёзы. Камыши стеной, стрекозы над водой, запах тины и чего-то сладковатого, медового. Тихо, если не считать лягушек.
«Красота», выдохнула Люба.
Михалыч привез лодку на мотоцикле с люлькой и потарахтел домой, обещал через несколько часов вернутся
Они спустили лодку на воду, забрались. Алюминиевое корыто качнулось, Тамара вцепилась в борт и тихо произнесла пару слов, которых её покойная мама точно бы не одобрила.
«Тише, тише.» Люба села на переднюю скамейку, взяла весло. «Я грести буду, а ты рыбачь.»
Карпа не поймали. Но примерно через двадцать минут Любовь свесилась через борт, потянула за корягу у берега, и из-под воды показалась клешня. Потом вторая. Потом ещё одна.
«Тома! Смотри! Раки! Их тут целая армия!»
И вот тут Тамара Ильинична, которая торжественно клялась не лезть в воду, которая двадцать лет не заходила в водоём глубже собственной ванны, которая надела сапоги исключительно ради сухости, аккуратно закатала штанины, перекинула ноги через борт и полезла в пруд.
Вода оказалась тёплой, по колено. А дно мягким, илистым: ноги проваливались по щиколотку с тихим чавканьем. Тамара шарила руками под корягами, вытаскивая раков одного за другим. Люба принимала их в ведро, которое прихватили «на всякий случай».
За час набрали полное ведро. Двадцать восемь штук, Тамара считала каждого. Руки по локоть в иле, штаны мокрые, на правом запястье алела царапина от особо бойкого рака. И обе хохотали так, что из камышей с возмущённым криком взлетела утка.
В этот момент лодка, оставленная без присмотра, начала набирать воду через ту самую вмятину на корме. Медленно, лениво, но верно.
«Любань. Лодка тонет.»
Бросились к лодке одновременно. тащили ведро с раками, Тамара волокла удочки и пыталась ухватить лодку за нос. Алюминиевое корыто скребло по дну, вода хлюпала, раки щёлкали клешнями в ведре. Нелепо, мокро и почему-то невероятно весело.
На берег выбрались мокрые с ног до головы. Тамара потеряла левый сапог: он остался в иле, засосанный намертво. Люба умудрилась сесть прямо в лужу, пока тянула лодку за корму. Они сидели на траве рядом, тяжело дыша, а между ними стояло ведро с добычей.
«Карпа нет», констатировала Тамара.
«Зато раки. Двадцать восемь штук!»
«И мой сапог на дне пруда.»
Люба засмеялась первой. Тамара продержалась секунд пять. Потом обе хохотали так, что у Любы потекла тушь, а Тамара начала икать. Ворона на берёзе смотрела на них с явным осуждением.
Обратно шли налегке. Лодку бросили у пруда, тащить не осталось сил. Михалыча не дождались. Солнце сползло, тени вытянулись, жара чуть отпустила. Тропинка пахла нагретой хвоей и лесной земляникой, которая поспевала на солнечных проплешинах.
У калитки дачи стоял серебристый «Солярис».
Тамара замерла. Люба тоже. Переглянулись, и обеим одновременно стало ясно, как именно они сейчас выглядят.
На крыльце сидели Костя и Лена.
«Мам?» Костя встал, оглядел Тамару с ног до головы, перевёл взгляд на Любовь, потом на ведро. Его лицо прошло через удивление, замешательство, лёгкий ужас и остановилось на чём-то похожем на восхищение.
Лена подлетела к матери. «Мам, ты вся мокрая!» Посмотрела на Тамару, а почему один сапог?»
Тамара выпрямила спину. Все сто семьдесят два сантиметра, грязная футболка, волосы из пучка, босая левая нога. И посмотрела на детей тем самым взглядом, который Костя в детстве называл «мама включила директора».
«Мы ловили раков.»
«Двадцать восемь штук!» Люба подняла ведро. «А ещё клубнику посадили. Сто двадцать кустов, остальное завтра.»
Костя медленно сел обратно на ступеньку и потёр лицо ладонями. Лена рядом закусила губу, стараясь не расхохотаться.
«Мы приехали проверить, как вы тут», тихо сказал он. «Лена волновалась. Думала, вы... ну...»
«Поссоримся?» Любовь поставила ведро, подошла к Тамаре и обняла её за плечи. Мокрая, в размазанной туши, пахнущая тиной и землёй. «Мы? Поссоримся?»
И обе начали смеяться. Уже в третий или четвёртый раз за день. Лена не выдержала, присоединилась. Костя покачал головой, но углы губ предательски поползли вверх.
Вечером жарили шашлыки. Костя колдовал над мангалом, Лена резала помидоры на террасе. А раков варили в огромной кастрюле с укропом и лавровым листом: запах плыл над участком, смешивался с дымком от углей, и от этого запаха хотелось жить вот так, на даче, каждый день.
Тамара и Люба сидели в шезлонгах у свежих грядок. Солнце опускалось за лес, и свет стал густым, золотым, каким он бывает только летом, только в такие вечера.
«Слушай, Тома.» Люба повернулась к ней. Голос тихий, непривычно серьёзный. «Когда Ленка замуж выходила, я думала: всё. Пустой дом. Буду одна, цветы поливать, сериалы смотреть.»
Тамара не ответила сразу. И горло перехватило, потому что думала ровно то же самое два года назад. Костя уехал, квартира опустела, и вечерами стало так тихо, что она впервые услышала, как тикают часы на кухне. Раньше не замечала этот звук. А потом решила переехать на дачу.
«Я тоже боялась», сказала она наконец. «Что превращусь в мамашу, которая звонит каждый день спросить, надел ли ребёнок шапку. В июне.»
«А потом мы встретились.»
«У фуршетного стола.»
«Между канапе.»
С террасы доносились голоса детей, звон тарелок, негромкий смех. Кузнечики стрекотали в траве. Пахло шашлыком, вечерними флоксами и сосновой смолой от леса.
Тамара протянула руку. Люба молча её сжала. Ладони жёсткие от лопат, загорелые, в мелких царапинах.
«Завтра досадим оставшиеся восемьдесят кустов», сказала Тамара.
«А потом лодку из пруда вытащим.»
«И Михалычу вернём.»
«Или сначала починим. Чтобы не расстроился.»
Тамара кивнула. С Любой вечно так: начинаешь с клубники, а заканчиваешь ремонтом чужой лодки. В промежутке теряешь сапог, ловишь раков и смеёшься до икоты. И каждый раз кажется: лучшего дня ещё не было.
«Мам! Шашлык!» Костя крикнул с террасы.
«Идём!» ответили обе одновременно. Переглянулись, засмеялись и поднялись из шезлонгов так синхронно, будто репетировали этот жест все два года.
Закат заливал участок тёплым золотом. Два шезлонга стояли рядом, так близко, что подлокотники касались друг друга. На одном лежала красная бандана, на другом соломенная шляпа. А между ними на траве стояло ведро: пустое, чистое, готовое к завтрашним приключениям.
Спасибо вам за внимание, лайк 👍 и подписку на канал
"Нети | Очаровательная книга".
Ваше тепло, отклик и присутствие делают это пространство по-настоящему живым и особенным. Спасибо, что читаете, чувствуете и возвращаетесь к нам снова. 💖📖✨