— Вы тут как два Плюшкина живёте, я порядок навела, спасибо потом скажешь!
Лена остановилась на пороге веранды с сумкой через плечо. На дачном столе вместо клеёнки в подсолнухах лежала чужая, в синюю полоску. Золовка Тамара стояла посреди веранды в спортивном костюме и обводила рукой пространство, будто показывала риелтору отремонтированный объект.
— Здрасьте, — сказала Лена.
— Здрасьте-здрасьте, — Тамара уперла руки в боки. — Заходи, оценивай. Я тут две недели горбатилась, пока вы по морям катались. Воздух хоть стал человеческий, а то зайти было нельзя — рухлядь на рухляди.
За спиной у Лены в дверь протиснулся муж, Витя. С двумя сумками. Поставил их на пол, выпрямился, оглядел веранду — и тут же достал телефон.
— О, Том, привет, — сказал он в воздух и уткнулся в экран.
— Племяш родной приехал! — Тамара чмокнула брата в щёку. — Видишь, Витенька, как у тебя теперь чисто? Это всё я. Не благодари.
Лена прошла на веранду. Села боком на табурет.
Полки над окном, где у неё стояли банки с прошлогодним вареньем и пустая тара под закрутки, были голые. Старый комод, который достался от Витиной матери, стоял пустой, с выдвинутыми ящиками. На полу у входа громоздились три картонные коробки, перетянутые скотчем, — Тамарины, с продуктами и детским барахлом.
— А где банки? — спросила Лена.
— Какие банки? — Тамара отмахнулась. — Те, что пылью заросли? Я выкинула. И тряпьё ваше выкинула, и журналы старые, и горшки треснутые. Целый прицеп на свалку Колян отвёз. Двух ходок не хватило.
— Колян, — повторила Лена.
— Сосед мой, через два участка. Я ему пятьсот рублей дала за бензин. С тебя, кстати, вычту, я ж не обязана за ваш мусор платить.
Из комнаты выскочили двое детей — мальчишка лет десяти и девочка помладше. Мальчик держал в руках Витин старый кнопочный телефон, которым тот никогда не пользовался, но и не выбрасывал.
— Мам, а это можно мне? — спросил мальчик.
— Бери, Дёмочка, бери, — пропела Тамара. — Тут всё равно всё на выброс.
Лена смотрела на пустые полки.
Дача была её. Не общая, не Витина — её. Шесть соток с домом в сторону Серпухова достались от тётки по завещанию ещё до того, как они с Витей расписались. Наследство, полученное до брака. Личное. Это она помнила хорошо, потому что когда оформляла наследство, юрист в конторе ей всё разложил по полочкам и взял за консультацию две тысячи. Витя за эти шесть лет вложил в участок ровно один раз — купил мангал за три двести в сетевом, и до сих пор это вспоминал на каждом шашлыке.
А банки, журналы и «рухлядь» Тамара видела впервые в жизни. Потому что приезжала сюда дважды за всё время. Один раз — на Витин день рождения. Второй — вот сейчас, с ключами, которые Лена дала по доброте, потому что у Тамары в городе прорвало стояк и ремонт затягивался.
— Тамара, — сказала Лена ровно. — В комоде лежали документы. В нижнем ящике, в синей папке.
— А, бумажки какие-то, — Тамара наморщилась. — Так я их не трогала, они в коробке у двери. Я ж не дура чужие бумаги выкидывать. А вот шмотьё ваше — извини. Стыдно сказать, я когда зашла, думала тут бомжи зимовали.
Витя хмыкнул в телефон и ничего не сказал.
— Витенька, ну скажи ты ей, — Тамара повернулась к брату. — Я ж добро делаю. Ты посмотри, как просторно стало. А она с порога — где банки, где банки. Жлобиха, прости господи.
— Лен, ну правда, — Витя наконец оторвался от экрана. — Чего ты. Хлама и правда было много.
И снова уткнулся в телефон.
Лена встала. Подошла к коробке у двери, открыла верхний клапан. Сверху лежал её фартук, скомканный, под ним — несколько журналов, которые Тамара, видимо, не успела вынести. Синей папки не было.
— В этой коробке папки нет, — сказала Лена.
— Значит в другой, — Тамара махнула рукой. — Чего ты завелась-то? Документы твои никуда не делись. Я ж говорю — бумаги не трогала. А за уборку, между прочим, могла бы и спасибо сказать. Я тут как проклятая две недели, а вы загорали.
Девочка тем временем выдвинула ящик кухонного стола и доставала оттуда Ленины ложки, рассматривая каждую на свет.
— Алисочка, не лезь, — рассеянно бросила Тамара. И тут же снова к Лене: — Вот скажи честно, тебе вообще эта дача нужна? Вы тут раз в месяц бываете. А у меня двое детей, им воздух нужен, простор. Витя, я тебе давно говорю — отпиши мне дачу или хоть половину. Всё равно вы с Ленкой её гробите.
Лена посмотрела на золовку.
— Отписать половину, — сказала она.
— Ну а что? Родная кровь — это святое. Витя мне брат, не чужой человек. А ты-то тут вообще сбоку. Дача-то Витина, по справедливости половина моя.
— Дача Витина, — снова повторила Лена.
— А чья ж ещё! — Тамара уже завелась. — Ты сюда пришла на готовенькое, на семейное гнездо, а гонору-то, гонору. Берега попутала. Я мать двоих детей, мне жильё нужно, а ты, бездетная, цепляешься за хлам!
Лена положила фартук обратно в коробку.
— Бездетная, — сказала она негромко.
— А что, неправда? Сколько вы женаты, шесть лет? И где дети? Работа важнее? Вот и сидите вдвоём, как два сыча, добро копите. А отдать родне жалко.
Лена закрыла клапан коробки. Помолчала секунду.
— Ясно, — сказала она.
Тамара вышла во двор. Через приоткрытую дверь Лена услышала, как у золовки зазвонил телефон, а следом — её голос, громкий, на всю улицу. Громкую связь Тамара включала всегда: говорила, что прижимать трубку плечом неудобно, руки вечно заняты.
— Ленка? Да приехала уже, чего ей сделается, — вещала Тамара сестре. — Слушай, Свет, я ж не зря две недели тут паслась. Я Витьку дожму, он мягкий, как пластилин. Отпишет он мне половину, никуда не денется. А там и вторую половину выцарапаем, Ленке-то детей нет, кому это всё после неё? Нам и пойдёт. Я уж и хлам ихний весь вывезла, чтоб духу не было, обживаться буду по-своему.
Лена стояла за дверью.
— Да тише ты, — продолжала Тамара. — Главное, Витьке не дать опомниться. Он же при Ленке только мычит, а один на один — шёлковый. Я его с детства строю, чай, старшая сестра.
Лена открыла дверь и вышла на крыльцо.
Тамара осеклась на полуслове. Телефон в её руке продолжал работать на громкой — из динамика донеслось:
— Том? Алло, ты чего замолчала?
— Перезвоню, — буркнула Тамара и нажала отбой.
— Обживаться по-своему, — сказала Лена.
— Это ты не так поняла, — Тамара мотнула головой. — Я с сестрой просто… языком чешу.
В этот момент во двор зашёл мужик в рабочей куртке — тот самый Колян, сосед через два участка. В руках держал моток шланга.
— Тамара, я шланг твой принёс, что ты просила, — сказал он от калитки. И увидел Лену: — О, хозяйка вернулись. С приездом.
— Здравствуй, Коля, — кивнула Лена.
— Это я ему за уборку приплатила, — встряла Тамара. — Он мне помогал хлам грузить.
Колян поставил шланг у крыльца, почесал затылок.
— Ну, грузил, да. Только, Тамара Сергевна, я ж тебе говорил — там в сарае банки хорошие были, чугунок ещё, рамы оконные запасные. Я говорю, может, хозяев спросить сперва? А ты — вези, вези, мне виднее.
— Коля, не лезь, — Тамара дёрнула плечом.
— Дак я чего, я ничего, — Колян пожал плечами. — Просто рамы те я сам Лене два года назад привозил, с разбора. Хорошие рамы, дубовые. Жалко на свалку-то.
Тамара открыла рот.
— Какие рамы, — пробормотала она.
— Оконные, — спокойно сказал Колян. — Я ж их сюда и таскал. Лена тогда за них мне тыщу дала. А ты их в первый же день — на прицеп.
Витя медленно опустил телефон.
Лена достала из кармана джинсов телефон. Открыла галерею. Пролистала. Развернула экран к золовке.
— Вот, — сказала она. — Это я снимала сарай в мае, перед отъездом. Видишь полки? Двадцать две банки, чугунок, рамы. Я страховала вещи, фотографировала. Привычка.
Тамара уставилась на экран. На фотографии всё стояло на местах.
— Это твой мусор по моим фото уехал на свалку, — сказала Лена. — На моей даче. Которую мне тётка завещала за два года до того, как я Витю встретила.
— Как завещала? — Тамара перевела взгляд на брата. — Витя, ты ж говорил, дача ваша общая.
Витя смотрел в скатерть в синюю полоску. Свою же, чужую скатерть.
— Наследство до брака, Тамара, — Лена убрала телефон. — Личное. Не делится. Ни половины, ни четверти. Отписывать тут нечего, потому что Вите дача не принадлежит. И никогда не принадлежала.
— Да быть такого не может, — Тамара села на табурет, не дойдя до двери. Папка с продуктами, которую она держала под мышкой, выскользнула и шлёпнулась на пол.
— Может, — сказала Лена. — Юрист мне в две тысячи двадцатом всё объяснил. Документы — те самые, синие, которые ты «не трогала», — у меня в банковской ячейке, не на даче. На даче только копии. Так что не переживай, главное цело.
Калитка стукнула. Во двор вошёл Гена, Тамарин муж, — за семьёй приехал, на машине. Грузный, с ключами от машины на брелоке-карабине. Он окинул двор хозяйским взглядом, оценил веранду, кивнул сам себе.
— Ну что, разместились? — спросил он у жены. — Я смотрю, тут места навалом. Том, ты насчёт сарая-то поговорила? Я б летнюю кухню сюда поставил, мангал нормальный, а то стоит какой-то на три копейки.
— Гена, — тихо сказала Тамара.
— Что Гена? Я ж дело говорю. Раз дача семейная, чего ей пустовать. Сделаем по уму. Витёк, ты как, не против? — Гена хлопнул шурина по плечу.
Витя молчал.
— Это моя дача, Геннадий, — сказала Лена. — Не семейная. Моя. Наследство до брака. Витя тут гость, как и вы.
Гена перевёл взгляд с Лены на жену, потом на молчащего Витю, потом на телефон в Лениной руке. Что-то у него в голове сложилось.
— Том, — сказал он другим тоном. — Ты мне утром что говорила? Что Витька дачу пополам отписывает. А оно вон как.
— Гена, я потом объясню.
— Да чего объяснять-то. — Гена снял с пояса брелок, повертел в руках. — Дёма, Алиса, собирайтесь. Поехали домой. Нечего тут.
Он первым пошёл к машине. На жену не оглянулся.
— Витенька, ну скажи же! — Тамара обернулась к брату.
— Я… это… — Витя встал. — Я пойду калитку посмотрю, что-то она у нас скрипит.
И вышел во двор. Калитка не скрипела. Но осмотреть её было совершенно необходимо именно сейчас.
Колян крякнул, переступил с ноги на ногу.
— Я, эта, пойду тоже. Тамара Сергевна, за бензин не надо, я так. Неловко вышло. — И ретировался следом.
Тамара осталась сидеть. Дети уже потянулись к выходу, за отцом.
— Алиса, ложку положи, — сказала Лена девочке. — Это моя.
Девочка положила ложку обратно в ящик.
Лена подошла к столу. Взяла за угол синюю полосатую скатерть, стянула её, под ней оказалась её собственная, в подсолнухах, аккуратно сложенная на краю — Тамара её не выбросила, просто сдвинула.
— Свою клеёнку оставь себе, — Лена протянула золовке полосатую скатерть. — А мою верни на место.
Тамара взяла скатерть машинально.
— Я ж как лучше хотела, — сказала она тихо.
— Лучше, — Лена расстелила подсолнухи на столе. — Двадцать две банки, чугунок и рамы за тыщу. Колян чеки за бензин показывал?
— Какие чеки.
— Никаких. Значит, и пятьсот рублей за вывоз ты с меня не вычтешь. Своё ты вывезла бесплатно — заодно с моим.
Тамара молчала.
Лена прошла в комнату. Задвинула пустые ящики комода. Подняла с пола Витин старый кнопочный телефон, который мальчик уже бросил на диван.
— Дёма забери у матери в коробке свои вещи, — сказала она. — А этот телефон оставь. Дядин.
К вечеру Тамара собралась. Гена грузил коробки в багажник молча, жену не звал — она таскала своё сама. Уехали, не попрощавшись, — только Тамара бросила в окно: «Ещё пожалеешь, родню обижать — последнее дело». Лена закрыла за ними калитку.
Через две с половиной недели позвонила тётя Валя, соседка по даче, та, что через забор.
— Леночка, — зашептала она в трубку, — тут твоя золовка такой концерт устроила. Приезжала к Коляну, требовала, чтоб он сказал, будто это ты ему велела банки вывезти. А Колян ей: я, говорит, что видел, то и скажу, врать не буду. Она в крик, что он ей жизнь сломал. А он ей — иди, Тамара, своей дорогой.
— Понятно, — сказала Лена.
— И ещё, — тётя Валя понизила голос. — Гена твоей золовке, говорят, скандал закатил. Что она его в дурака выставила, мангал он какой-то уже присмотрел, людям растрезвонил, что дача ихняя. А оно вон что. Спят теперь в разных комнатах, мне сватья её сказала. И Витя твой к сестре ездил мириться вас просить, да Гена его на порог не пустил.
— Бывает, — сказала Лена.
Витя вернулся через три дня. Про мангал за три двести больше не вспоминал. Про дачу тоже.
Лена в субботу поехала на участок одна. Сменила замок на сарае — старый отдала Коляну за рамы, в счёт долга. Новый поставила сама, отвёрткой, минут за двадцать. Ключ от нового замка убрала в банковскую ячейку — к синей папке.