— Мам, ну займи ещё тридцатку, до зарплаты! У меня прям край, машину чинить надо!
Лена застыла с тонометром в руках. Манжета ещё висела на руке свекрови, цифры на экране не успели погаснуть. Дело было в маленькой комнате двушки на Профсоюзной, где Тамара Ивановна лежала второй месяц после инфаркта, а её дочь Алла только что влетела в дверь без стука.
— Доченька, в комоде возьми, — слабо махнула рукой свекровь. — В нижнем ящике, под платками.
Алла уже стояла на коленях у комода. Выгребла платки на пол, нашла конверт, отсчитала купюры, не пересчитывая остаток обратно. Сунула в карман джинсов.
— Спасибо, мамуль, ты у меня золото. Верну, как премию дадут.
— Конечно вернёшь, Аллочка, — улыбнулась Тамара Ивановна. — Ты ж моя кровиночка.
Лена молча сняла манжету. Сто семьдесят на сто. Записала в тетрадку, которую вела сама, потому что больше никто не вёл.
Алла плюхнулась на стул у кровати, закинула ногу на ногу. На запястье болтался браслет с висюльками, на ногтях — свежий маникюр с блёстками. Машину, значит, чинить.
— Ой, мам, я тебе апельсинов привезла, — она кивнула на пустые руки. — То есть, ну, в следующий раз привезу, забыла в машине. Голова кругом.
— Да не надо мне ничего, лишь бы вы все здоровы были, — вздохнула свекровь.
Лена пошла на кухню ставить лекарства по часам в контейнер с ячейками. Семь наименований, три приёма в день. Их она покупала тоже сама. Алла за два месяца привезла один раз мандарины и три раза — список того, что ей срочно понадобилось.
Тридцать тысяч. Лена считала в уме, раскладывая таблетки. Это уже четвёртый заём с марта. В марте — сорок «на путёвку ребёнку». В апреле — двадцать пять «зубы лечить». В мае — пятьдесят «за квартиру долг закрыть». Теперь тридцать. Сто сорок пять тысяч. Из пенсии и тех сбережений, что свекровь копила «на чёрный день». Чёрный день настал, она лежала с инфарктом, а деньги утекали в карман джинсов с блёстками.
И ни разу — ни рубля назад.
— Лен, ты тут? — Алла зашла на кухню, открыла холодильник, окинула взглядом. — О, икра. Это вы маме брали? Дорого живёте.
— Это для Тамары Ивановны. Врач сказал, ей железо нужно.
— Ну ясно, — Алла достала бутылку воды, открутила крышку, отпила прямо из горла. — Слушай, я чего зашла. Ты бы маму не напрягала всякими тонометрами. Она же больная, ей покой нужен, а ты её замеряешь по десять раз.
Лена закрыла контейнер с таблетками.
— Два раза в день. Утром и вечером. Так кардиолог расписал.
— Кардиолог-шмардиолог, — фыркнула Алла. — Я мать всю жизнь знаю, ей просто внимание надо, а не эти ваши приборы.
У Аллы зазвонил телефон. Она глянула на экран, ткнула в кнопку громкой связи и поставила телефон на стол — руки заняты были бутылкой.
— Да, Витёк. Ну чего там.
— Аллочка, дала старая? — захрипел из динамика мужской голос. — Тридцатки хватит?
— Дала, дала, не ори, — Алла покосилась на дверь. — Тут невестка ошивается.
— Да плевать на невестку. Ты у мамаши-то про квартиру разузнала? А то лежит она, лежит, мало ли. Надо, чтоб половина наша была железно. Костян твой мямля, с ним легко.
— Витя, потом, — зашипела Алла и схватила телефон.
Поздно. Лена стояла у плиты и слышала каждое слово. Зять, значит. Тот самый, ради чьей машины свекровь снимала с книжки последнее.
— Это Костин телефон не отвечал? — спросила Лена будничным тоном.
— Не твоё дело, кто звонил! — рявкнула Алла и сунула телефон в задний карман.
Дверь хлопнула — пришёл с работы Костя, муж Лены, сын Тамары Ивановны. Заглянул на кухню, увидел сестру, увидел жену, оценил воздух в комнате.
— О, Алла. Привет. Я переоденусь.
И ушёл в спальню. Статус «меня здесь нет» включился у мужа быстрее, чем он успел снять ботинки.
Алла снова отпила воды.
— В общем, Лен, я вот думаю. Мама-то, не дай бог, конечно, но возраст, инфаркт. Надо бы по-человечески всё решить заранее. Квартира на двоих наследников пойдёт, на меня и Костика. Пятьдесят на пятьдесят, как положено. Тут уж родная кровь — это святое.
— Святое, — повторила Лена.
— Ну а ты как думала? — Алла поставила бутылку на стол. — Ты невестка, тебе вообще ничего не положено, ты в чужой семье. Это наша с Костиком квартира будет.
Из спальни — ни звука. Костя изучал что-то очень важное в шкафу.
— А долг? — спокойно спросила Лена.
— Какой долг?
— Сто сорок пять тысяч. То, что вы у Тамары Ивановны взяли с марта. Это же из её денег. Из тех, что в наследство пойдут.
Алла моргнула. Браслет с висюльками звякнул.
— Чего ты считаешь чужое-то? — голос пошёл вверх. — Это между мной и мамой! Захотела дать — дала, родной дочери! Тебе какое дело?
— Никакого, — согласилась Лена. — Просто арифметика. Наследство делится пополам. А долг почему-то весь маме остаётся.
— Да какой долг! Это подарки! Мать дочери помогает, это нормально! — Алла повысила голос так, что в соседней комнате слышно. — Совсем берега попутала, считать чужие деньги в чужом доме! Голодранка, прости господи, пришла в семью и тут командует!
— Голодранка, — повторила Лена. И отложила половник, который держала. — Это телефон ваш сейчас на весь дом про мою половину распинался?
Алла дёрнулась.
— Ничего он не распинался!
— «Надо, чтоб половина наша была железно», — ровно процитировала Лена. — «Костян мямля, с ним легко». Громко у вас Витя говорит. Я фарш в это время как раз отставила.
Из спальни послышалось, как Костя замер. Дверца шкафа перестала скрипеть.
— Это он не про то, — забормотала Алла. — Ты не так поняла.
— Хорошо, — сказала Лена. — Тогда спросим у Тамары Ивановны. Это она у нас всё знает.
Лена не ответила больше ничего. Достала телефон из кармана халата.
— Тамара Ивановна тоже считает, что это подарки? — спросила она ровно, уже в дверях.
— Конечно подарки! Иди у неё спроси, она тебе скажет!
— Хорошо, — сказала Лена. — Спросим.
Она прошла в комнату к свекрови. Алла за ней, ещё кипя. Костя выполз из спальни — любопытство пересилило инстинкт прятаться.
Лена села на край кровати. Положила телефон на одеяло.
— Тамара Ивановна, можно вопрос? Вы Алле деньги давали в долг или дарили?
— В долг, конечно, доченька, — спокойно сказала свекровь. — Она вернёт. Аллочка всегда возвращает. Она ж обещала.
— Мам! — взвилась Алла. — Ты чего!
— А что, доченька? — Тамара Ивановна растерянно посмотрела на дочь. — Ты же сама говорила, вернёшь с премии. И в апреле говорила. И в мае.
Лена развернула телефон. На экране — переписка в мессенджере. Сообщения от Аллы, давние, ещё мартовские. «Лен, скажи маме пусть переведёт 40, отдам в апреле железно». И ниже, майское: «займу последний раз, закрою всё разом, и старое и новое, обещаю».
— Это вы мне писали, Алла, — сказала Лена. — Просили передать просьбу Тамаре Ивановне. Я передавала. Деньги шли с её карты. Я ничего не считаю — тут всё посчитано вами. «И старое и новое, разом». Значит, долг есть. Раз вы сами обещали закрыть.
Алла открыла рот. Закрыла. Браслет соскользнул с запястья на пол и тихо звякнул о паркет.
— Это… это я так, для красного словца, — выдавила она.
— Сто сорок пять тысяч для красного словца, — сказала Лена. — Ясно.
Тамара Ивановна приподнялась на подушке.
— Аллочка, так ты вернёшь? Я ж не настаиваю, но если наследство, то ведь… как же Костику-то половина, если ты у меня вперёд взяла? Несправедливо выходит.
— Мам, ну что ты слушаешь эту… — Алла дёрнулась к комоду, будто хотела ещё что-то взять, и остановилась.
— А Витя твой только что по телефону половину уже поделил, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Я ж не глухая, Аллочка. Слышно было.
В комнате стало тихо.
— Алла, — подал голос Костя. Впервые за вечер. — Ну а правда. Ты сколько у мамы перебрала-то?
Муж, который двадцать минут изучал содержимое шкафа, внезапно решил, что половина квартиры — это всё-таки повод выйти на свет.
— И ты туда же! — Алла резко обернулась. — Жена надрессировала! Подкаблучник!
— Я просто спрашиваю, — буркнул Костя и снова отступил к стене.
— Да я эти сорок ещё в марте на Витькин кредит спустила! — выпалила Алла. — На машину! Что вы все…
Она осеклась. Но поздно — за маленькую путёвку ребёнку, выходит, чинили совсем другое.
— На путёвку, ты говорила, — тихо сказала Тамара Ивановна.
Алла не ответила.
Лена убрала телефон. Открыла свою тетрадку — ту самую, где давление по датам. На последней странице, аккуратным столбиком, шли цифры. Дата, сумма, «со слов Аллы — вернёт». Март, апрель, май, июнь.
— Я записывала. Не для суда. Для Тамары Ивановны, чтоб она не путалась, кто чего обещал. Можете проверить даты по выписке с её карты. Всё сходится до рубля.
Она положила тетрадку на тумбочку, рядом с лекарствами.
— Никто ничего не делит, — сказала Лена. — Тамара Ивановна жива, дай ей бог здоровья. Просто пусть всё будет по-честному. Если долг есть — он есть.
Алла схватила сумку.
— Да подавитесь вы своими подсчётами! — крикнула она от двери. — Мать родную обираете!
— Долг вернёте на мамину карту, — сказала Лена ей в спину. — Чтоб на чёрный день было. Он, видите, уже настал.
— И Вите своему передайте, — добавила она, — что мямля сегодня вопросы задавал. Может, не такой и мямля.
Дверь хлопнула. Костя постоял, потоптался и ушёл на балкон — курить, хотя бросил три года назад.
Тамара Ивановна тихо лежала, глядя в потолок.
— Лен, — позвала она. — А давление-то моё запиши. Чего-то сердце колотится.
— Записала уже, — сказала Лена. — Сто семьдесят. Таблетку дам.
Через три недели позвонила Зоя Степановна, соседка с пятого, что иногда сидела с Тамарой Ивановной, пока Лена была на работе. Передала через лестничную клетку: Аллу видели в банке, оформляла рассрочку, бледная, нервная. Машину, говорят, всё-таки не починила — продала. А Витя её, тот самый с громкой связи, сократили его ещё в мае, вот откуда «край до зарплаты», которой не было. Сидит теперь дома, а кредит на машину висит.
Костя теперь звонил сестре сам, без напоминаний, и спрашивал про возврат. Алла трубку не брала. Статус «в сети» у неё горел, а отвечать она не отвечала. Один раз, говорят, на семейном застолье у тётки Алла попыталась было опять завести про «половину квартиры», но Костя при всех спросил, когда долг вернёт, — и Алла замолчала первой за всю свою жизнь.
Тамара Ивановна пошла на поправку. Давление держалось сто сорок, кардиолог был доволен. Двадцать тысяч на её карту всё-таки упали — первый платёж, с подписью «возврат долга, Алла». Остальное, сказала, «по возможности».
Зоя Степановна тем временем взялась носить свекрови газеты и кроссворды — за компанию, чтоб не скучала одна днём.
Лена открыла тетрадку. На странице с долгами вычеркнула двадцать тысяч и подписала остаток. Тетрадку убрала в ящик тумбочки, на щелчок.