— Светкины-то детки приехали, а ты что — даже не рада родне?!
Марина опустила сумку с картошкой на крыльцо и выпрямилась. На участке свёкров под Серпуховом стояли двое чужих ей пацанов лет восьми и десяти и одна девочка постарше — внуки золовки Светланы. Сама Светлана уже сидела за рулём белого кроссовера и опускала стекло.
— Светик, ну как договорились, через две недельки заберу! — крикнула свекровь, Тамара Ивановна, перегнувшись через калитку. — Воздух тут, парное молоко! Чего им в городе киснуть!
— Мам, ты прелесть, — золовка чмокнула воздух. — Я Денису сказала, дача — это святое. Пусть с двоюродным братом покрутится, не всё ж ему одному.
Марина стояла на крыльце с картошкой. У её ног — её собственный сын, четырёхлетний Тёмка, держался за штанину и разглядывал новоприбывших гостей.
— Светлана, — сказала Марина ровно. — А продукты на детей?
— Ой, да тут же всё своё, с огорода! — золовка уже заводила мотор. — Я в воскресенье, может, заскочу. Денис, Кирюша — слушайтесь бабушку! Олеська, за младшими смотри!
Кроссовер сдал назад и уехал. На участке осталось трое чужих детей, один свой, свекровь и Марина с пакетом картошки на двадцать килограммов, которую везла на электричке от станции на себе.
— Ну чего встала? — Тамара Ивановна повернулась к невестке. — Корми давай. С дороги дети голодные.
Марина прошла в дом. Поставила картошку у печки. В сенях стоял запас на её семью на две недели отпуска: гречка, макароны, тушёнка, два десятка яиц, курица, которую она планировала растянуть на четыре дня. Считала перед поездкой по списку, на четверых: она, муж Костя, Тёмка и свекровь.
Теперь за стол село семеро.
— Бабуля, а мороженое есть? — старший, Денис, плюхнулся на лавку и закинул ногу на ногу.
— Нету, Денечка, но мы сейчас курочку сварим, — засуетилась Тамара Ивановна. — Маринка, ставь курицу.
— Курица одна, — сказала Марина. — Я на неё четыре обеда рассчитывала.
— Так свари большую кастрюлю, и всем хватит! — свекровь уже доставала из сеней ту самую курицу. — Чего тут считать-то. Дети ж приехали. Родная кровь — это святое.
Марина молча взяла нож. Курицу пришлось варить всю.
Денис включил телефон на полную громкость и пустил какой-то ролик. Средний, Кирилл, открыл холодильник и достал оттуда йогурты, которые Марина брала Тёмке на завтраки. Олеся, девочка лет тринадцати, села на крыльце и принялась красить ногти лаком, который привезла с собой.
— Это Тёмины йогурты, — Марина забрала у Кирилла начатую упаковку.
— Жадничаешь над ребёнком? — фыркнула свекровь от плиты. — Один йогурт пожалела. Видали, какая у нас невестка хозяйственная.
Костя, муж Марины, в это время копался в сарае с удочками. Он приехал в отпуск с одной мыслью — рыбалка на местном пруду. Услышав шум, выглянул, оценил обстановку и снова скрылся за дверью сарая. Через минуту оттуда донёсся стук — разбирал снасти.
К вечеру стало ясно: еда, рассчитанная на две недели, уйдёт за четыре дня.
Марина считала про себя, по-бухгалтерски. Курица — триста рублей, ушла за раз. Йогурты — упаковка двести, осталось два. Гречка, макароны — на неделю при четверых, при семерых — на три дня. Денег у неё с собой было восемь тысяч до зарплаты. Костина зарплата вся уходила на ипотеку за их однушку в Реутове, по тридцать восемь тысяч в месяц. Светлана с мужем держали автосервис, ездили на двух машинах и в Турцию через лето.
И вот эти двое богатых решили, что бабушкина дача и невесткина электричка с картошкой — общий ресурс.
На второй день свекровь созвонилась с золовкой. Телефон лежал на клеёнке, громкая связь была включена — Тамара Ивановна руки в тесте держала, лепила вареники из последней муки.
— Свет, ты денег-то подкинь, дети едят будь здоров, — говорила свекровь в трубку.
— Мам, ну Маринка же там! — голос золовки разносился по всей кухне. — У них же, прости господи, всё посчитано до копейки, они нищие, им только повод сэкономить дай. Пусть раз в жизни на чужих детей потратятся, не обеднеют. У Кости зарплата идёт, а тратить не на что — изба бабкина бесплатная.
Марина стояла у мойки с тарелкой в руках. Тёмка возился у её ног.
— Так у них своих доходов кот наплакал, — продолжала Светлана в динамике. — Маринка эта со своей электричкой и авоськами. Им только дай на чужом горбу прокатиться, а не наоборот. Пусть покормят племянников, родня всё-таки. Знают же, что мы не бедствуем, вот пусть и стараются.
— Да и что с того, что у самих ни гроша? — добавила золовка. — Родня же. Перетопчутся пару недель, не баре. Откажут они мне, как же. Постесняются.
Тамара Ивановна торопливо схватила телефон мокрыми руками:
— Свет, ну ты это, не при всех…
Поздно. На кухне всё слышали. Олеся подняла глаза от телефона. Тёмка тянул мать за штанину.
Марина поставила тарелку в сушилку.
— Значит, нищие, — сказала она ровно.
— Маринка, ты не то поняла, — заюлила свекровь. — Светик пошутила.
— Нищие, на чужом горбу, — повторила Марина. — Ясно.
Она вытерла руки полотенцем и вышла на крыльцо.
Вечером собрались за столом. Доедали вареники. Денис снова уткнулся в ролик на громкости, Кирилл выгребал из общей миски всё мясо, Олеся ковыряла вилкой и морщилась. Костя ел молча и косился на дверь — пруд звал.
— Маринка, ты завтра в магазин сходи, мяса возьми, сосисок детям, — распорядилась Тамара Ивановна, будто продолжая давешний разговор. — И печенья. Денечка сладкое любит.
— На какие деньги? — спросила Марина.
— Так у тебя ж получка скоро, — свекровь облизала ложку. — Не обеднеешь. Чай, не последнее. Светик в воскресенье вернёт, может быть.
— Может быть, — повторила Марина.
— Ну а ты как думала? — Тамара Ивановна повысила голос. — Замуж за моего Костеньку вышла, в семью вошла — терпи родню! Я Костю на ноги одна поднимала, без копейки! А ты тут над йогуртом трясёшься! Голодранка деревенская, прости господи. Светик хоть в Турцию летает, дело держит, а ты на электричке с картошкой!
Тёмка испугался крика и заплакал.
Марина не ответила сразу. Положила вилку на стол. Взяла сына на руки, успокоила, посадила обратно.
— На электричке с картошкой, — сказала она. — Хорошо.
Она встала. Прошла в комнату, где спала с Костей и Тёмкой. Вернулась с обычной школьной тетрадкой в клетку — той, в которой записывала все расходы по дому уже три года.
Положила тетрадь на клеёнку перед свекровью. Открыла на нужной странице.
— Тамара Ивановна, вот смотрите. Тут всё записано.
— Это ещё что? — свекровь брезгливо отодвинула тетрадь.
— Читайте. Май прошлого года. Крыша на этой даче протекла. Кто кровельщику платил?
Молчание.
— Сорок две тысячи. Я переводила. Перевод в приложении сохранён, с назначением. Светлана обещала половину — не вернула. Дальше. Скважину бурили позапрошлым летом — шестьдесят тысяч, тоже с моей карты. Костя свидетель, он договаривался с бригадой.
— Дак за всё ваша Марина платила, — раздался голос от калитки.
В калитку входил сосед, дядя Петя, который и копал ту скважину со своей бригадой. Зашёл за тяпкой, которую брал на время.
— Я ж ей чеки отдавал, всё как положено, — сказал он буднично. — И за крышу мне Марина переводила, я кровельщику передавал. Хорошая хозяйка, аккуратная.
Тамара Ивановна открыла рот и закрыла беззвучно.
— Так что дача не совсем бабкина бесплатная, — сказала Марина. — Крыша моя. Скважина моя. И продукты на две недели я везла свои, на свою семью. Не на автосервис Светланы.
— Мам, — подала вдруг голос Олеся, отложив телефон. — Мама правда нам с собой ничего не дала. Я слышала, как ты тёте Марине звонила. Ты сказала, пусть они кормят.
Свекровь резко повернулась к внучке:
— Тебя не спрашивали!
— А чего ты? — пожала плечами девочка. — Денис вон йогурты доел чужие. Некрасиво.
Костя в этот момент молча поднялся из-за стола, взял удочку, прислонённую к стене, и вышел во двор. Дверь хлопнула.
Двадцать минут назад хозяин дачи сидел над тарелкой и не поднимал глаз. Теперь у него вдруг нашлось срочное дело на пруду.
Марина закрыла тетрадь.
— Я завтра уезжаю с Тёмой обратно в город, — сказала она ровно. — Электричка в семь сорок. Чужих детей кормите сами. Светлана — мать, вот пусть и присылает на своих, раз дело держит и в Турцию летает.
— Да как ты!.. — задохнулась Тамара Ивановна. — Ты же тётя им!
— Тётя, — повторила Марина. — А кормить — мать должна. Звоните Светлане. У вас её номер под рукой, вы вон только что по громкой говорили.
Она унесла тарелки в мойку.
— А я думала, ты добрее, — буркнула свекровь ей в спину.
— Бывает, — ответила Марина, не оборачиваясь.
Утром Марина собрала рюкзак, одела Тёмку и вышла к калитке. Костя стоял у машины — ночевал, видно, передумал на пруд.
— Может, останетесь? — спросил он, глядя в сторону.
— Отвезёшь на станцию или мне с коляской на автобус? — спросила Марина.
Костя молча открыл багажник.
Через полторы недели тётя Зина, соседка свекрови по даче, которая зимует в Реутове в соседнем подъезде, рассказала Марине у мусорных баков, чем всё кончилось. Светлана так и не приехала и денег не прислала — на автосервисе, говорят, проверка какая-то началась, не до детей. Тамара Ивановна продержала внуков ещё три дня, кормила макаронами с тушёнкой из Марининых запасов, а потом не выдержала и сама сажала всех троих на электричку до города. Денис всю дорогу ныл, что хочет мороженое.
Костя теперь звонит каждый вечер, жалуется, что мать ему выговаривает, будто это он жену распустил. На дачу больше не зовёт — да Марина бы и не поехала.
Олеся, та самая девчонка, написала Марине в мессенджере: «Теть Марин, простите за братьев. Они балованные». Марина ответила: «Ты молодец».
Тетрадку с расходами Марина убрала в верхний ящик комода, к документам. Завела новую страницу: «Дача — закрыто».