Номер был незнакомый. Я уже хотела сбросить — мало ли, реклама, мошенники, — но что-то удержало палец.
— Баб Нин, это я. Витя. Я с телефона Лёши звоню, со своего нельзя.
Семь лет. Семь лет я была для него просто бабушкой, которая лепит пельмени и читает перед сном. Семь лет — и вдруг «нельзя».
Я сказала: подожди, внучок. Встала, дошла до окна. За стеклом шёл дождь, по козырьку подъезда барабанило ровно и тупо.
— Ты где сейчас?
— У Лёши. Мы делаем уроки.
— А мама знает, что ты звонишь?
Пауза. Долгая, недетская.
— Нет.
Я не стала ничего говорить. Только попросила его быть осторожным и передала, что скучаю. Положила трубку и долго смотрела на экран. Потом пошла на кухню и поставила чайник. Он закипел, я не заметила.
Марина — жена моего сына Алексея — никогда не была со мной в открытом конфликте. Это важно понять с самого начала. Она не хлопала дверьми, не говорила грубостей, не запрещала мне приходить напрямую. Она просто… выстраивала дистанцию. Методично, как выкладывают кирпичи — по одному, тихо, пока стена не готова.
Сначала переезд. Пять лет назад они сняли квартиру в другом районе — Алексей объяснил, что «так удобнее до работы». Я не возражала. Потом детей перестали привозить на выходные — то занятия, то температура, то «просто устали». Я не возражала. Потом звонки Алексея стали короче. Я не возражала и тогда.
Однажды на Новый год — это было в прошлом году, в декабре — я приехала с подарками. Позвонила заранее. Марина открыла дверь и улыбнулась той улыбкой, которую я уже умела читать: проходите, Нина Васильевна, только ненадолго, мы собираемся к моим родителям.
Я просидела сорок минут. Пила чай. Витя показал мне новую игру на планшете. Вероника, младшая, забралась ко мне на колени и сразу уснула. Марина всё это время мыла посуду — спиной ко мне.
Когда я уходила, она сказала совершенно искренне: — Нина Васильевна, вы в следующий раз предупреждайте заранее, мы всегда рады.
Я предупредила за три дня. Но промолчала.
Тридцать восемь звонков внукам за последние полгода. Я считала. Дозвонилась — семь раз.
Алексею я позвонила в тот же вечер. Он ответил сразу — значит, был один.
— Мам, ну что ты. Это просто… Марина говорит, дети устают от звонков, им нужен режим.
— Режим.
— Ну да. Они учатся, секции, всё такое.
Я пересела на табуретку у окна. На улице фонарь светил в лужу, и отражение прыгало от капель.
— Лёш, Витя звонил мне сегодня с телефона одноклассника. Сказал, что со своего нельзя.
Молчание.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— И что ты на это скажешь?
— Мам, я поговорю с Мариной. Не надо так. Это не нарочно.
Не нарочно. Я подумала: восемь лет она плавно, без рывков, вытесняла меня из жизни моего сына и моих внуков — и это не нарочно. Может, она и вправду не видит, что делает? Может, для неё это и есть забота — выстроить вокруг своей семьи стену и называть это «режимом»? Я честно попробовала представить. Не смогла.
— Лёш, я не прошу многого. Раз в неделю, пятнадцать минут.
— Я поговорю.
— Ты уже говорил. В феврале.
Он не ответил. Я слышала, как он дышит. Где-то в его квартире работал телевизор — далёкий, неразборчивый.
— Ты знал? — спросила я.
Снова молчание. Уже другое.
— Мам, это сложно. У нас своя жизнь.
Своя жизнь. Я встала, прошла до холодильника, открыла и закрыла его без причины. Постояла у плиты.
— Хорошо, — сказала я. — Поговори.
Я не ждала, что он поговорит.
Через три дня Марина написала сама. Сообщение пришло в половине одиннадцатого вечера.
Нина Васильевна, Лёша сказал, что вы расстроились. Я понимаю. Но у детей расписание, и лишние звонки в неурочное время их выбивают из колеи. Я не против общения, просто давайте договоримся о времени. Например, воскресенье, 11 утра.
Я прочитала три раза.
Лишние звонки. Я — лишняя.
Воскресенье, одиннадцать утра. Как запись к врачу.
Я сидела на кухне. Пахло остывшим борщом — варила днём, не съела. За стеной у соседей что-то ронялось и двигалось, кто-то кашлял. Холодильник гудел с присвистом — давно пора чинить. Под пальцами была шероховатость скатерти: я её тогда только постирала, она немного сбилась набок, и я всё время поправляла краешек. Рука сама тянулась и поправляла, поправляла.
Я смотрела на экран телефона.
Где-то в той квартире, через весь этот город, спали мои внуки. Витя, наверное, с книжкой под подушкой — он всегда прятал. Вероника, наверное, раскидалась и сбила одеяло. Я знала их привычки. Пока знала.
Воскресенье, одиннадцать утра.
Физическое что-то — не боль, не злость — поднялось откуда-то снизу и встало в горле.
Я написала ответ. Удалила. Написала снова. Удалила снова.
Потом взяла лист бумаги — я ещё держу бумагу в ящике стола, по старой привычке — и записала: всё, что было за эти пять лет. Даты. Случаи. Тридцать восемь звонков. Семь ответов. Новогодний визит. Сегодняшнее сообщение. Занесла руку, чтобы написать что-то ещё, и остановилась.
Утром я позвонила в юридическую консультацию. По закону бабушки и дедушки имеют право на общение с внуками. Если родители препятствуют — можно обратиться в суд. Мне объяснили спокойно, по шагам. Я слушала и записывала на тот же лист.
Алексей приехал через неделю — один, без предупреждения. Позвонил снизу, я открыла.
Он постарел. Я заметила это в прихожей, под тусклой лампочкой: морщины у глаз, которых раньше не было, плечи чуть ссутулены. Сорок один год. Мой мальчик.
Он сел на кухне, взял кружку двумя руками. Долго молчал.
— Ты правда пойдёшь в суд?
— Не знаю ещё.
— Мам.
— Лёш, я семь раз дозвонилась за полгода. Семь.
Он кивнул. Смотрел в кружку.
— Марина думает, что ты слишком… вмешиваешься. Что звонки давят на детей.
— Я звоню раз в неделю. Иногда реже.
— Я знаю.
— Ты знаешь — и молчал.
Он поднял глаза. В них было что-то такое, что я перестала говорить.
— Я боюсь её потерять, — сказал он тихо. — Понимаешь? Я боюсь.
Я понимала. И это было хуже всего остального.
Он уехал. Мы ни о чём не договорились. Я вымыла его кружку и поставила сушиться.
Заявление в суд я всё-таки подала — через две недели, в пятницу. Не из злости. Просто я поняла, что иначе это будет продолжаться бесконечно, тихо и методично, пока Витя не вырастет и не забудет, что у него есть бабушка.
Его кружка до сих пор стоит в сушилке. Алексей иногда заезжает — редко, но заезжает. Мы пьём чай и говорим ни о чём.
Семь лет я была просто бабушкой, которая лепит пельмени. Теперь я истец по делу об определении порядка общения. Я не знала, что это одно и то же.
Похожие истории, которые могут вам зайти:
— Я за эту теплицу платила, — сказала свекровь. Я достала телефон и открыла банк
— Пусть мать съезжает, — сказал муж. Я подала иск в суд на следующее утро
Подписывайтесь, чтобы первыми читать новые рассказы