Жизнь как она есть

Крышка макбука была приоткрыта. Ксения всегда захлопывала её с резким, раздражающим щелчком. Но сегодня утром, собираясь на свой «женский ретрит» в Подмосковье, она торопилась. Такси уже сигналило у подъезда нашей девятиэтажки. Она выбежала, оставив ноутбук в спящем режиме на кухонном столе. Я подошел, чтобы закрыть его. Пальцы случайно задели тачпад. Экран вспыхнул. На рабочем столе висела открытая вкладка почты. Я не собирался читать. Но крупный шрифт в заголовке письма заставил меня остановиться...

Бумага о ликвидации компании казалась неестественно белой. Я смотрела на синюю печать и чувствовала, как тянет поясницу. Двадцать шестая неделя беременности. Работы больше нет. Выплат тоже — фирма просто испарилась, оставив нас с минимальными государственными подачками. Домой я ехала на автобусе. Машину пришлось продать ещё зимой, чтобы закрыть мой потребительский кредит на ремонт в нашей квартире. Точнее, в квартире Игоря. Когда я вошла в прихожую, муж сидел за ноутбуком. Он даже не повернул головы на звук открывающейся двери...

Я месяц ждала Алёшу. Придумала имя ещё на пятом месяце, сказала мужу — он кивнул. А потом просто пошёл в загс один и написал там другое. Мы женаты восемь лет. Я думала, что мы команда. Думала, что он меня слышит. Думала — много чего. На третий день после родов он пришёл с цветами и улыбкой. Показал фото на телефоне. «Оформил всё, не беспокойся». А там — свидетельство. И имя: Виктор. Я смотрела на экран и не понимала. Мы же договорились. Или мне казалось? * * * На третий день меня уже немного отпустило...

Таблетки Мишке нужны были к девяти. Я понял это в половину девятого. Аптека на Садовой закрывалась ровно в девять — я знал, потому что сам туда ходил, когда болел в феврале. Виктория ушла гулять с Тошей минут двадцать назад. Тоша — это наш спаниель, рыжий, ленивый, обожает Мишку. — Вик! — крикнул я в пустую прихожую. Потом вспомнил: она же на улице. Набрал её номер. Недоступна. Мишка лежал на диване с температурой тридцать восемь и двадцать, смотрел мультики и периодически кашлял так, что у меня всякий раз сжималось что-то под рёбрами...

Я подписала бумаги сама. Добровольно. Без принуждения. Так написано в документе, и это — правда. Только никто не написал, что перед этим меня два месяца пугали долгами покойного мужа, налоговыми проверками и арестом имущества. Что я ночами не спала и плакала в подушку. Что я верила каждому слову сына. Дмитрий пришёл через год — спокойный, деловой. Сказал, что нашёл жильцов. Хороших, семейных. Мне лучше пожить пока у сестры в Подольске, там воздух свежий. Я стояла посреди кухни, где тридцать лет готовила завтраки, и не могла вымолвить слова...

Коробка никак не хотела заклеиваться. Скотч путался, лип к пальцам, а живот предательски упирался в колени, не давая наклониться. Алина выдохнула, выпрямила спину и прикрыла глаза. В пояснице тянуло. До ПДР оставалось ровно четыре недели. В соседней комнате работал телевизор — там шла какая-то передача про ремонт. Ремонт. Слово ударило по вискам тупой болью. Два года я делала вид, что у нас настоящая семья. Два года верила словам Дениса: «Квартира мамина только по документам, мы тут хозяева, обустраивай всё под себя»...

Экран его телефона светился белым. На экране было открыто приложение калькулятора. Виктор водил над цифрами толстым указательным пальцем. Коротко стриженный ноготь, чистая кожа. Нормальный мужской палец. Только двигался он с пугающей, методичной точностью. — Так, — бормотал он, глядя то в кожаную папку со счётом, то в экран. — Салат с тунцом твой. Шестьсот восемьдесят. Стейк мой. Полторы. Чай мы брали один чайник, значит, по двести сорок. Я сидела напротив. Смотрела на этот палец. На экран. На полупустую тарелку перед ним...

Двадцать пять тысяч рублей лежали на кухонной клеёнке. Пять красных хрустящих бумажек. Мама положила их ровно, край к краю, прямо рядом с моей остывшей кружкой чая. Она стояла спиной ко мне, яростно оттирая сковороду губкой. Вода шумела так громко, что казалось, мы стоим под водопадом. — Завтра пойдёшь в клинику на Ленина, — сказала мама, не оборачиваясь. Голос был сухой, как наждачная бумага. — Я звонила, там всё делают быстро. В понедельник пойдёшь в школу, как ни в чём не бывало. Экзамены на носу...

Аппарат КТГ пищал монотонно и равнодушно. Звук отбивался от кафельных стен предродовой палаты. Очередная схватка скрутила тело так, что я вцепилась зубами в край подушки. Боль накатывала волнами, стирая мысли, оставляя только животный инстинкт — дышать. Когда отпустило, я дрожащей рукой потянулась к телефону на тумбочке. Экран ослепил глаза. Три часа ночи. Я открыла вызовы. Тридцать два пропущенных. Я звонила Денису с полуночи, когда отошли воды и скорая везла меня по пустым улицам. Гудки шли в пустоту, а потом абонент просто выключил телефон...

Сухой лающий кашель разорвал тишину спальни в третий раз за час. Анна сидела на краю кровати, не включая свет. Электронный термометр на тумбочке тускло светился зелёным — тридцать восемь и шесть. Пятилетний Лёшка тяжело дышал, разметавшись по влажной подушке. Она открыла банковское приложение на телефоне. Экран резанул по утомлённым глазам. На зарплатном счету значилось восемьсот сорок рублей. На кредитке — ноль, лимит исчерпан ещё на прошлой неделе, когда полетела помпа в стиральной машине. В соседней комнате ровно и спокойно похрапывал муж...

Она открыла ноутбук и сказала: посмотри, я уже отсортировала. Сочи. Мы ездили две недели назад. Анна, Лёша, я. Восемь дней у моря. Лёша первый раз видел море — бегал по берегу и орал что-то про волны. Анна фотографировала его каждые пять минут. Я тогда ещё подумал: вот она — счастливая. Фотографии были хорошие. Я уже потянулся к тачпаду — пролистать. Анна потянулась тоже. Чуть раньше. Я не понял сначала. Вкладка рядом с фотографиями. Браузер. Буквы. Чужое имя вверху переписки. Три секунды — это много, если умеешь читать быстро...

Зеркало в нашей прихожей было огромным — от пола до потолка. Я заказывала его специально, чтобы визуально расширить узкий коридор панельной девятиэтажки. Но расширило оно только эго моего мужа. Роман стоял перед стеклом и поправлял воротник идеальной белоснежной рубашки. Я сидела на пуфике в двух метрах от него. В руках — мокрая губка для обуви. Я только что почистила его лоферы. Мои собственные кроссовки стояли в углу, серые от уличной пыли. — Знаешь, Аня, — сказал он, не отрывая взгляда от своего отражения...