— Галина Ивановна должна съехать до конца майских праздников, — сказал Игорь, бросив связку ключей на тумбочку в прихожей.
Я замерла с влажной губкой в руке. Из кухни доносилось мерное тиканье настенных часов и тяжелое, свистящее дыхание моей мамы. Она снова забыла закрыть окно на ночь, и теперь майский сквозняк спровоцировал приступ астмы.
— Куда съехать? — тихо спросила я, вытирая и без того чистую поверхность столешницы.
— Куда угодно, Ань. Сними ей комнату. Отправь в санаторий. Хоть в деревню к вашей родне, — он стянул куртку и аккуратно повесил ее на плечики, словно мы обсуждали покупку нового пылесоса. — Я больше не могу слушать этот кашель. Алина тоже.
Имя повисло в воздухе, тяжелое и липкое.
— Алина?
— Да, Алина, — Игорь посмотрел мне прямо в глаза, не моргая. — Мы встречаемся полгода. Я не собирался тебе говорить так скоро, но ситуация вынуждает. Мы будем разводиться. Но уходить из своей квартиры я не намерен. Я платил за нее ипотеку. Алина переезжает ко мне, в спальню. Ты пока можешь остаться в гостиной, пока будем продавать и делить метры. Но бабка должна исчезнуть. Ее кашель, ее запах лекарств — это невыносимо.
Двенадцать лет. Ровно двенадцать лет я стирала его рубашки, высчитывала копейки до зарплаты в первые годы брака, слушала его жалобы на начальника и верила, что мы строим общее гнездо.
Моя рука дрогнула. Губка выскользнула из пальцев и шлепнулась на пол, оставив на ламинате мутную лужицу. Я наклонилась, чтобы ее поднять, и долго смотрела на серую пену, собирающуюся вокруг ворсинок.
— Ты приведешь сюда любовницу, пока мы еще в браке? — мой голос прозвучал так глухо, будто я говорила из-под воды.
— Я приведу в свою половину квартиры женщину, которую люблю, — отрезал он, забирая со стола свою кружку. — И я имею право на тишину в собственном доме. Решай вопрос с матерью. У тебя неделя.
Он ушел в ванную, включил воду. Я подняла губку, тщательно вымыла ее под краном и положила на раковину. Затем взяла со стола мамин ингалятор — пластик был холодным. Я сунула его в карман домашнего кардигана.
Утром на кухне пахло зажаркой. Мама стояла у плиты в своем стареньком халате в мелкий цветочек и помешивала борщ. Она всегда готовила его густым, наваристым, как любил Игорь.
Солнце било в окно девятого этажа. Когда-то, выбирая эту квартиру, мы специально искали высокий этаж с новым лифтом. В маминой старой хрущевке на окраине лифта не было, и подниматься на пятый этаж с ее больными суставами становилось всё тяжелее.
Игорь вошел на кухню одетый, гладко выбритый, пахнущий дорогим лосьоном, который я же ему и подарила на двадцать третье февраля.
— Пахнет отлично, Галина Ивановна, — сказал он, наливая себе кофе из турки. — Вы в этот раз свеклу с уксусом припускали? Цвет прям рубиновый.
— С уксусом, Игорек, с уксусом, — мама улыбнулась, отворачиваясь к плите, и тут же зашлась сухим, лающим кашлем. Она прикрыла рот полотенцем, согнувшись над кастрюлей.
Лицо Игоря мгновенно изменилось. Приветливая маска слетела, обнажив брезгливую гримасу. Он с шумом поставил чашку на стол, расплескав немного кофе на клеенку, и вышел из кухни, даже не взглянув на меня.
Я смотрела на расплывающееся коричневое пятно и чувствовала, как внутри поднимается холодная, расчетливая ярость.
За последние два года это был уже четвертый раз, когда он заводил разговор о том, что маме пора жить отдельно. Сначала это были брошюры платных пансионатов, якобы «для отдыха и процедур». Потом — ссылки на аренду дешевых однушек за МКАДом. Теперь это стало ультиматумом.
Три миллиона рублей. Именно столько мама отдала нам двенадцать лет назад. Она продала свою хрущевку, всё, что у нее было, чтобы мы могли внести первый взнос за эту просторную трешку в хорошем районе. «Живите, дети, мне много не надо, лишь бы угол был», — говорила она тогда в МФЦ, подписывая документы дрожащей рукой. По документам квартира была оформлена на нас с Игорем в равных долях. Мама просто отдала деньги наличными. Без расписок. Без нотариусов. Мы же семья.
Я взяла тряпку и медленно вытерла пролитый кофе. Мама всё еще кашляла, отвернувшись к окну.
Днем Игорь уехал на работу. Мама ушла в поликлинику выписывать льготные рецепты. Я осталась в квартире одна.
Тишина давила на уши. Я зашла в нашу спальню — ту самую, которую Игорь уже мысленно отдал своей Алине. На его рабочем столе лежал открытый ноутбук. Он даже не потрудился закрыть крышку. Экран светился, отображая открытую вкладку браузера.
Я никогда не лазила по его вещам. Считала это ниже своего достоинства. Но сейчас рука сама потянулась к мышке.
Это был не сайт знакомств и не переписка в мессенджере. Это была вкладка с выпиской из Росреестра и открытый калькулятор ипотеки. Рядом висело окно почты. Черновик письма какому-то риелтору.
Я открыла текст.
«…да, продавать будем целиком. Жена согласится, у нее нет вариантов выкупить мою долю. У нее зарплата в школе шестьдесят тысяч, ей ничего не одобрят. Деньги попилим пополам. Мне как раз хватит на первоначалку для новостройки, которую мы с Алиной смотрели. А свою старуху пусть забирает и снимает халупу в области, это не мои проблемы».
Я перечитала эти строки трижды. Буквы плыли перед глазами.
Значит, он не просто хочет выжить маму. Он хочет выкинуть нас обеих, забрав половину стоимости квартиры, в которой львиная доля — это мамины три миллиона. Он всё рассчитал.
Может, я сама виновата? — предательская мысль кольнула где-то под ребрами. — Может, я слишком растворилась в маминых болезнях, в быту, в проверке тетрадей? Перестала покупать красивые вещи, стала скучной? Я поймала свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Обычная женщина сорока трех лет. С убранными в хвост волосами, в растянутом свитере.
Я подошла к комоду, зачем-то выдвинула верхний ящик и начала ровно, по одной линии, выкладывать на крышку его галстуки. Синий. Бордовый в крапинку. Серый. Я раскладывала их, тщательно выравнивая края, пока не поняла, что делаю абсолютную глупость.
Сгребла галстуки обратно в ящик и захлопнула его. Жалость к себе исчезла, уступив место холодной ясности.
Они пришли вечером в пятницу. Игорь не предупреждал. Просто повернул ключ в замке, и в прихожую шагнула молодая женщина. На вид ей было не больше тридцати. На ней было бежевое пальто оверсайз, а в руках она держала стаканчик с кофе из дорогой кофейни.
Я вышла в коридор из гостиной. Мама в этот момент была на кухне.
— Аня, познакомься, это Алина, — Игорь говорил так уверенно, словно привел дальнюю родственницу. — Мы пришли замерить окно в спальне. Алина хочет поменять шторы до переезда.
В этот момент из кухни вышла мама. Она увидела незнакомую девушку, перевела взгляд на Игоря, потом на меня. И тут у нее начался приступ. Тот самый, сухой, раздирающий грудную клетку кашель. Она схватилась за дверной косяк, судорожно пытаясь вдохнуть.
Алина брезгливо поморщилась и сделала шаг назад, прикрывая нос краем шарфа.
— Игорь, ты же обещал, что мы не будем с этим сталкиваться, — протянула она капризным, высоким голосом. — Я не могу спать, когда за стеной такое. Это как в хосписе.
— Я же сказал, они съедут, — сквозь зубы бросил Игорь. И повернулся ко мне: — Аня, мы вчера всё обсудили. Собирай вещи. И свои, и ее.
Я застыла на месте.
От бежевого пальто Алины резко пахло ванилью и чем-то цитрусовым — запах был настолько густым, что перебивал аромат борща из кухни. За спиной Игоря, в открытую дверь ванной, было слышно, как ритмично капает вода из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап.
Я смотрела на подошву ботинок Алины. Они были идеально белыми, без единого пятнышка весенней грязи. Интересно, сколько стоит такая обувь? Тысяч двадцать? Тридцать? Наверное, больше маминой пенсии. Мои пальцы, спрятанные в карманы кардигана, нащупали ребристый пластик маминого ингалятора. Края пластика больно впились в подушечки, но я сжимала его всё сильнее, пока не свело кисть. Во рту появился отчетливый металлический привкус, словно я прикусила язык до крови. Хотя я точно этого не делала.
«Забыла купить стиральный порошок в Пятёрочке», — совершенно некстати подумала я, глядя на то, как Игорь хозяйским жестом снимает куртку.
— Никто никуда не съедет, — сказала я. Голос был ровным, чужим.
— Что? — Игорь остановился.
— Квартира куплена в браке. Но первый взнос — мамин. И ты это знаешь. Мы не уйдем.
— Докажи, — он усмехнулся. — Документов нет. По закону половина моя. Я завтра же сдаю свою комнату бригаде строителей, и вы сами сбежите через неделю. Алина, пойдем в спальню.
Он взял ее за руку.
— Если ты сделаешь шаг в эту комнату, — сказала я, не повышая тона, — я вызову полицию. Вы не прописаны здесь, Алина. Покиньте квартиру.
Скандал длился час. Алина ушла первой, хлопнув дверью и заявив, что не намерена терпеть этот колхоз. Игорь кричал, угрожал судами, адвокатами и тем, что пустит нас по миру. Я молчала. Мама сидела на кухне и плакала, зажимая рот полотенцем.
В итоге он схватил спортивную сумку, побросал туда сменное белье, ноутбук и ушел, пообещав вернуться с риелторами и полицией.
На следующий день я взяла на работе отгул. Я не стала плакать в подушку и не стала звонить подругам. Я поехала в банк, где двенадцать лет назад мы оформляли сделку. Подняла архивы. Запросила выписки со старых счетов, где было четко видно: в день покупки квартиры на счет Игоря поступили три миллиона со счета моей матери. Ровно через день после того, как была зарегистрирована сделка по продаже ее хрущевки. Затем я поехала в юридическую консультацию, заплатила пять тысяч за прием и подписала доверенность.
Мы подали иск о разделе имущества с отступлением от начала равенства долей супругов. Адвокат сказал, что шансы признать эти три миллиона личными средствами матери высоки.
Вечером я вернулась домой. В прихожей было тихо. Я сняла туфли и прошла на кухню.
Связка ключей Игоря, которую он забыл в спешке, так и лежала на тумбочке у зеркала. Я долго смотрела на металлический брелок с маркой его машины. Потом смахнула ключи в мусорное ведро, прямо поверх картофельных очистков.
Квартирный вопрос и суды займут еще не один месяц. Будут скандалы, нервы и угрозы. Больше иллюзий о семье не будет.
Ещё почитать:
— Разведись с моим сыном, я заплачу, — сказала свекровь. Я взяла деньги
Жизнь редко выглядит как на картинке. Здесь — как оно бывает на самом деле. Без прикрас, без морали. Если дочитали — значит, своё нашли. Подписка, чтобы следующие истории были рядом.