Снаружи послышался скрип колёс и незнакомый голос.
Вера выскочила на крыльцо медпункта и замерла, сжимая в руке смятую телеграмму.
— Папа?..
Слово сорвалось само, почти по-детски.
Иван Петрович стоял у ворот. Коренастый, широкоплечий, с залысиной на макушке и мятым воротником рубашки, расстёгнутым на верхней пуговице.
Под глазами залегли тени, каких Вера прежде не видела.
Он поднял голову.
Она поняла ещё до того, как он успел раскрыть рот, будто уже знала всё наперёд.
— Доченька.
Больше он ничего не сказал.
Просто шагнул к ней — и она сошла с крыльца и уткнулась лицом в его плечо. Он пах дорогой, пылью и немного домом.
Сумерки опускались на улицу. В медпункте за стеной кашлял кто-то из ребятишек.
— Пойдём внутрь, — сказала Вера. — Я сейчас.
Они прошли в комнату при приёмном покое — не в палату, а в ту, где стоял стол с бумагами и списками. Здесь пахло карболкой. Иван Петрович огляделся, сел на стул у окна. Вера поставила на стол кружку с холодным чаем и опустилась на стул у стола.
— Рассказывай.
Он помолчал. Потом сказал:
— Мама слегла.
Вера не сразу ответила. Смотрела на его руки — широкие, грубые, в трещинах от работы.
— Как слегла?
— Серьёзно. Температура три недели не спадает. Лежит, встать не может. Соседка Прасковья ходит помогает, но у неё самой трое на руках.
Вера теребила мочку уха.
— А Митя? Аня?
— При маме. — Он снова помолчал. — Аня вчера плакала, звала тебя.
Отец вздохнул.
— А Митя молчит. Стал такой закрытый, прежде такого не было. Ему же семь лет, Вера. Сам ещё ребёнок.
Слова доходили будто сквозь воду.
— Я обещала приехать в апреле, — сказала она. — Потом в мае. Потом...
— Знаю, — перебил отец, не грубо. — Знаю.
Вера встала, подошла к окну. На улице было уже почти темно, и в чёрном стекле она видела своё отражение.
Худощавая, сутулая, с выбившимися прядями из пучка.
Дочь.
Мать.
Медсестра в этом медпункте. Мне тридцать четыре.
Где каждую ночь кто-то плачет и зовёт маму. Чужую маму. Маму, которой здесь нет.
Иван Петрович пил холодный чай, смотрел куда-то в угол — будто там можно было что-то прочитать.
— Как мама выглядит? — спросила Вера, не оборачиваясь.
— Похудела. Но не жалуется. Ты же её знаешь.
Вера знала.
Мама никогда не жаловалась. Когда Вера болела в детстве, мама не спала сутками. Когда родился Митя, приехала через день — за двести километров, с двумя узлами и банкой варенья.
И вот теперь мама лежит.
А Вера здесь.
Я знала, что это надолго. Но думать об этом было нельзя.
Аня написала маме в прошлом письме — крупными буквами, с ошибкой в «приедь». Вера хранила этот листок в кармане халата уже четыре месяца.
«Приедь». Одно слово.
— Телеграмму я получила в субботу, — сказала она. — Хотела выехать в воскресенье, но Нина Фёдоровна заболела, меня не на кого было оставить...
— Не оправдывайся, — сказал отец. — Я не за этим приехал.
Вера обернулась.
— А за чем?
Он посмотрел на неё прямо.
— За тобой.
Она взяла мятую телеграмму и снова прочитала — хотя помнила наизусть. «Мама больна тчк дети просят тчк приедь». Четыре слова. Ни одного лишнего.
— Мне нужно подумать, — сказала она.
— Думай, — согласился отец.
Но Вера уже знала, что думать особо не о чем.
За стеной плакала Катя.
Вера знала её: маленькая, лет пяти, привезена три недели назад из Ельца. У неё была корь. И страх в глазах будто врождённый.
Вера по несколько раз за смену заходила к ней. Просто садилась рядом и держала за руку.
— Одну минуту, — сказала Вера отцу и вышла.
В палате горела маленькая жёлтая лампочка. Дети лежали ровно — кроме Кати. Та сидела на кровати, обхватив колени, и всхлипывала.
Вера подошла. Присела рядом на краешек.
— Катя. Ты опять не спишь?
— Не могу, — прошептала девочка.
— Живот болит?
— Нет. Просто не могу.
Вера подтянула одеяло, укрыла. Катя схватила её за руку.
Маленькие тёплые пальцы, влажные и крепкие.
— Вы уйдёте? — спросила она.
— Нет. Я здесь.
Катя посмотрела на неё долго, серьёзно — будто взвешивала, можно ли верить взрослым.
— Вы завтра тоже будете?
Вера помолчала секунду.
— Завтра будет Нина Фёдоровна. Хорошая тётя.
— А вы?
— Я уеду на три дня. Потом вернусь.
Катя нахмурилась.
— Три — это много?
— Нет. Три — мало. Раз, два, три.
— А мама приедет?
Вера не сразу ответила.
— Не знаю, Катя. Но ты не будешь одна. Нина Фёдоровна будет рядом.
— Она не такая, как вы.
— Она хорошая.
— Знаю. Но не такая.
Вера не нашла, что на это сказать. Просто подтянула одеяло и подождала.
Потом что-то решила и закрыла глаза.
Засыпала она быстро, как только убеждалась, что рядом есть взрослый.
Вера постояла ещё немного. Посмотрела на тонкое лицо девочки, на ресницы, которые ещё чуть вздрагивали.
В углу что-то пробормотал во сне Саша — пятый день жара.
Из-под одеял торчали тонкие руки.
На чьих-то губах засохла корочка.
Одиннадцать детей.
У каждого где-то была своя мама.
Вера вышла и закрыла за собой дверь.
Коридор пах карболкой и ещё чем-то — свежим деревом. Половицы в прошлом месяце меняли.
Вера прошла до конца, остановилась у окна. За стеклом темно. Шёл дождь — она не слышала, просто видела, как блестит грязь под фонарём у ворот.
Три дня — и я вернусь. Нина Фёдоровна поворчит, но встанет. Катя к тому времени начнёт нормально есть. Саша, может, уже без жара.
Она повторила это ещё раз. Три дня.
Митя в прошлый раз, в феврале, обнял её у двери и не отпускал. Просто стоял. Уткнулся лбом ей в плечо, стоял и не двигался. Вера тогда не знала, что говорить. Потом он сам отпустил и ушёл на кухню — будто ничего и не было.
Семь лет. Сам ещё ребёнок. И не пишет.
Аня писала. Каждую неделю — письмо, большими буквами: «Приедь, мама. Бабушка кашляет. Приедь».
Мне надо было ехать в апреле.
Но всегда находилась причина. Эвакуированных привезли ещё. Нина Фёдоровна слегла. Кто-то из детей с температурой.
Вера смотрела в тёмное стекло ещё с минуту. Потом отошла.
Отец ждал в комнате с бумагами. Сидел, будто забыл, что она выходила. Смотрел в окно.
На улице прошёл кто-то с фонарём — жёлтый кружок света скользнул по потолку и пропал.
— Есть кому тебя заменить? — спросил Иван Петрович.
— Нет. Нина Фёдоровна лежит. Я одна.
— Понятно.
Снова помолчали.
— Сколько детей у тебя тут?
— Одиннадцать. Самому маленькому два с половиной года.
— Тяжело, — сказал отец.
— Да.
Иван Петрович встал.
Прошёлся по комнате — медленно, тяжело. Остановился у окна. Руки держал за спиной.
— Вера.
Она подняла голову.
— Я понимаю, что ты здесь нужна, — сказал он.
— Понимаю всё. Но Митя и Аня — твои.
Она не ответила.
— Знаю, — сказала она.
— Мама держится. Прасковья помогает. Но Аня плачет каждую ночь. Митя закрылся — прежде такого не было. Им нужна ты, Вера. Не соседка. Ты.
— Тут тоже нужна, — сказала Вера. Не как возражение — просто как факт.
— Знаю. — Отец помолчал. — Только тут ты не единственная. А Митя и Аня — единственные.
Вера взяла кружку, поставила обратно. Встала. Подошла к окну, встала рядом с отцом.
Они смотрели на улицу.
Тёмную, пустую.
Только в окне через улицу горел свет.
— Мне нужно попросить разрешения, — сказала она. — Пойти к Антонине Сергеевне. Она может отказать.
— Да, — согласился отец. — Но сначала попроси.
Антонина Сергеевна принимала в кабинете в конце коридора. Пожилая, усталая, с очками на кончике носа и вечной стопкой бумаг. Вера несколько раз видела её в три часа ночи за теми же бумагами — будто она никогда не уходила домой.
— Вера? Что-то с детьми?
— Нет. — Вера объяснила коротко.
Мама больна. Свои дети в деревне. Нужно несколько дней.
Антонина Сергеевна сняла очки.
— Сашу надо наблюдать каждые четыре часа.
— Знаю.
— Катя без тебя плохо спит.
— Знаю. — Вера стояла прямо. — Но там мои дети. Им тоже плохо без мамы.
Антонина Сергеевна посмотрела на неё долго, поверх снятых очков. Потом вздохнула.
— Сколько тебе нужно?
— Три дня.
— Три дня. — Заведующая надела очки. — Хорошо. Попрошу Нину Фёдоровну встать на полсмены. Ворчать будет, но встанет.
Помолчала.
— Своих детей можете привезти сюда, если негде оставить. Поставим раскладушку в приёмной.
У Веры что-то сдавило в горле.
— Правда?
— Война, Вера. Дети всюду. — Антонина Сергеевна вернулась к бумагам. — Идите. И возьмите тёплое.
Вера остановилась в дверях.
— Я вернусь в среду. К вечеру.
Заведующая не подняла голову.
— Хорошо.
— Если у Саши жар выше тридцати девяти — звоните в районную. Там доктор Кузьмин, он знает нас.
— Знаю Кузьмина. Не первый год работаю.
— И Катя засыпает только если рядом кто-то сидит. Хоть пять минут.
— Вера.
— Да?
— Езжайте уже.
Вера вышла в коридор и остановилась у двери своей каморки.
Маленькая комната — кровать, полка, умывальник. Она здесь ела, иногда спала по три часа. Последние полгода это был её дом.
Зажгла лампу. Взяла лист бумаги и стала писать. Не письмо — памятку. Для Нины Фёдоровны.
Сашу проверять каждые четыре часа. Температура выше тридцати восьми с половиной — сразу к дежурному, не ждать утра.
Катя засыпает плохо. Надо сидеть рядом хотя бы пять минут, пока не задремлет.
Коля, тот что у окна, боится темноты. Маленькая Варя не ест четвёртый день — попробовать молоко с мёдом.
Она писала про каждого. Про Лёшу, который орёт по ночам и всё время зовёт сестру. Про Гришу, которого привезли позавчера, он ещё не привык и не говорит. Про маленькую Зину — у неё заживает рука после ожога, повязку надо менять утром и вечером, мочить нельзя.
Их было одиннадцать, и у каждого было что-то своё.
Когда закончила, перечитала. Поправила два слова. Сложила и написала сверху: «Нина Фёдоровна. Прочитать сразу».
Записку положила на стол в приёмной, под лампу — так, чтобы не пропустить.
Потом умылась. Холодная вода, привычная. Вытерлась, посмотрела на себя в маленькое зеркало над умывальником.
Вернусь через три дня. Вот и я вернусь — и всё снова будет как есть. Надо было верить в это, чтобы вообще выйти за ворота.
Нина Фёдоровна поворчит, но справится. Она работала здесь двадцать лет. Просто последние месяцы болела сама — и многое могло выветриться из головы. Потому и записка.
Вера погасила лампу и вышла в коридор.
Вера вернулась в комнату и остановилась на пороге. Отец сидел на прежнем месте, держал в руках пустую кружку и смотрел куда-то в угол.
— Отпускает, — сказала Вера.
— Хорошо, — сказал он.
— Мама знает, что я еду?
— Знает. Сказал ей вчера ещё.
— Как она...
— Обрадовалась, — сказал отец коротко. — Просила не торопить тебя. Я всё равно поехал.
Он замолчал. Взял кружку, поставил. Руки у него были большие, спокойные — но держал её чуть дольше, чем надо.
— Три дня. Потом назад.
— Хорошо.
— И детей привезу. Тут можно.
— Тогда и маму спокойней оставим, — сказал он. — Если внуки в надёжном месте, она поправится быстрее.
Вера начала собираться. Быстро, будто кто-то другой собирал за неё.
Серый платок.
Смена белья.
Банка варенья для детей.
Всё это в холщовый узелок.
— Телега у ворот? — спросила она.
— У ворот. Хорошая кобылка.
— Тогда пойдём.
Она зашла в палату.
Не потому что нужно было — просто посмотреть.
Саша спал. Лоб чуть горячий, но не так, как вчера.
Катя спала, свернувшись калачом и засунув руки под щеку.
Остальные дышали ровно. В темноте были видны только белые подушки и тонкие плечи под одеялами.
Вера постояла у двери.
Потом вышла.
На крыльце пахло скошенной травой и дорожной пылью. Отец уже шёл к воротам — медленно, широко, привычно.
Она пошла следом.
Узелок в руке был лёгким.
Я вернусь.
Мама поправится — мама всегда справлялась.
Три дня. Она вернётся. Привезёт Митю и Аню.
Но сейчас была только дорога, тёмное небо и скрип телеги, которая уже разворачивалась у ворот.
И где-то там — Аня, которая три ночи подряд плакала и звала маму.
Вера затянула платок и пошла к телеге.
Кобыла стояла смирно. Отец уже сидел на козлах, ждал.
Вера передала узелок, уцепилась за борт. Телега качнулась. Тронулись.
Медпункт уходил назад. Сначала был виден свет в окне Антонины Сергеевны — жёлтый, слабый. Потом пропал за поворотом.
Дорога шла через поле. Тёмно, ни луны, ни фонаря. Трава по бокам стояла высокая, и Вера слышала, как она шуршит о колёса.
Отец не разговаривал. Правил молча, не говорил ничего.
Вера сидела, прижав узелок к боку, и думала об Ане.
Аня кинется сразу. Это она умела — обхватить за шею и молчать, держаться. А Митя будет стоять в дверях, смотреть исподлобья, делать вид, что всё обычно. Отвернётся. Уйдёт. И только потом подойдёт и встанет рядом. Близко. Будто случайно.
Так он делал всегда, с тех пор как она уехала. Мне надо было ехать раньше — ещё зимой, когда писала, что приедет в феврале. Или в марте. Всё откладывала.
— Они ждут, — сказал отец вдруг, не оборачиваясь. — Аня каждый день выходит на улицу. Смотрит на дорогу.
Вера не сразу отозвалась.
— Знаю, пап.
— Митя не смотрит. Но я вижу — слышит.
Помолчали.
— Она сшила что-то, — продолжил он. — Куклу из тряпок. Хотела показать тебе.
— Аня?
— Аня.
Вера посмотрела на тёмное небо.
— Покажет.
— Да, — сказал отец. — Покажет.
Телега скрипела. Пахло землёй и сыростью, и немного сеном, которое осталось в углу с прошлого раза.
Мама поправится. У неё всегда было это упрямство — не лежать, не жаловаться. Вера помнила с детства: мама заболеет, но к печи всё равно встанет. Говорила соседке: «Мне некогда хворать». Это было когда у неё было воспаление лёгких. Вера тогда злилась. Теперь понимала.
Три дня — и я вернусь. Заберу детей с собой. Антонина Сергеевна сказала: можно, раскладушку поставят в приёмной. Будут рядом, пока я работаю. Это можно.
Звёзд не было — облака закрыли небо. Тёмное, ровное. Поле слева, поле справа. Лягушки кричали где-то справа в темноте.
Ехать было ещё долго.
Вера закрыла глаза и слушала скрип колёс.