Андрей полез на антресоль за удлинителем и ободрал костяшки о край фанерной дверцы. Удлинителя там не оказалось. Зато руки наткнулись на коробку из-под конфет, перетянутую бельевой резинкой, и резинка лопнула от одного прикосновения, рассыпав на пол мелкий бумажный прах.
В коробке лежали письма, фотографии и одна открытка с видом Адлера. Пальма, голубое небо, крупные буквы. А на обороте, почерком отца, ровным, инженерным, привыкшим к миллиметровке: доехали нормально, поезд шёл тридцать шесть часов, номер хороший, с балконом, кормят три раза, Андрюшке нравится море, загорели. И число: август, восемьдесят второй.
Андрею тогда было семь. Моря он не помнил. Помнил одно: отец нёс его на плечах по раскалённому асфальту, и от отцовской шеи пахло солью, и кожа была горячей, шершавой, и Андрей держался за отцовские уши, а отец не морщился.
Он положил открытку на кухонный стол рядом с немытой кружкой и пошёл мыть руки. Царапина на костяшках саднила под холодной водой. Лена вернётся с работы часа через два, Катя на танцах до семи, а он стоял у раковины и думал не об удлинителе.
***
Виктор Андреевич пришёл на приборостроительный завод в шестьдесят восьмом, после политеха, по распределению. И проработал до девяносто третьего, когда завод встал. Двадцать пять лет в одном проектном отделе, за одним кульманом, который менять отказывался, хотя предлагали новый. Кульман был тяжёлый, с железной ногой, и Виктор к нему привязался, потому что инструмент, который не подводил, заслуживает привязанности.
Получал сто восемьдесят рублей. Цифра не росла и не падала. Стояла, точно столб, и на ней держалась вся конструкция.
Мать, Зоя Ивановна, работала лаборанткой на том же заводе. Вместе выходило под двести семьдесят на четверых. Двухкомнатная от завода, полученная в семьдесят четвёртом. Квартплата двенадцать с копейками в месяц, и Зоя платила её пятого числа в сберкассе, между хлебом и молоком, не задумываясь.
Одевались скромно. Отец носил два костюма, оба сшитые в ателье, потому что в магазине его размера не водилось. Матери доставались туфли раз в год, по линии профкома. Андрею перешивали из двоюродного брата. И это не было стыдно, потому что у соседских детей было то же самое, и никто не считал.
Раз в два года ехали на юг. Зоя гладила выходное, Виктор за два месяца покупал билеты в кассе, Андрей укладывал в чемодан солдатиков. Плацкарт до Адлера шёл тридцать шесть часов, и это были лучшие часы, потому что поезд вёз туда, куда обещал, и ни от кого не зависел.
Виктор не считал себя обеспеченным. Он считал себя нормальным. Соседи жили так же, плюс-минус двадцать рублей, и сравнивать было не с чем. Было, чего не хватало. Стенку в гостиную ждали полтора года по записи на мебельной базе. Цветной телевизор стоил шестьсот с лишним, копили почти год. Машину Виктор не хотел, говорил, куда мне, в гараж ходить дальше, чем на работу. Но если бы захотел, Жигули пришлось бы ждать лет пять.
Зато было, чего хватало с запасом. Детский сад для Андрея стоил рублей восемь. За поликлинику не платили. Кружок авиамоделирования во Дворце пионеров был бесплатный. А школьные завтраки стоили двадцать копеек, и за эти деньги ребёнка кормили котлетой с пюре и компотом. По вечерам Виктор играл с сыном в шахматы, или ходил с Зоей к соседям на чай, и чай заваривали индийский, со слоном, из одной пачки на две семьи, потому что пачка стоила девяносто копеек и хватало надолго.
Отпуск они с Зоей брали всегда вместе, в июле или в августе, и две недели перед поездкой ходили оживлённые, собранные. Зоя штопала купальник, Виктор подшивал чемодан, Андрей выпрашивал надувной круг. Потом садились в поезд, и тридцать шесть часов ехали на юг, и соседи по купе делились варёными яйцами и сухарями, и это было нормально, потому что все ехали одинаково. Там, на юге, Андрей первый раз увидел горы. И медузу. И закат, от которого вода становилась красной.
***
Лена пришла в половине восьмого, скинула кроссовки у порога и села на табуретку, не снимая куртки. Двенадцать часов за кассой, через два дня на третий. Она знала все цены в городе лучше любого экономиста, потому что каждый день сканировала их тысячами и видела, что они ползут вверх, и ничего с этим не могла поделать.
- Чайник поставь, - попросила она, и Андрей поставил.
Катя вернулась с танцев, бросила сумку в прихожей, налила себе воды из-под крана.
- Мам, у нас есть что поесть?
- В холодильнике суп. Разогрей, - сказала Лена, не поднимая головы.
Катя ушла в комнату. Ей было одиннадцать, и она уже умела не задавать лишних вопросов, когда мать сидит на табуретке, не снимая куртки. Через минуту вышла снова.
- Пап, у нас принтер работает? Мне доклад распечатать надо.
- Работает. Только бумагу не переводи, печатай с двух сторон.
- Ладно.
Андрей разлил чай. Лена взяла кружку, подержала на весу, поставила обратно.
- Танцы опять подорожали. Четыре восемьсот со следующего месяца.
- А было сколько?
- Четыре. Ещё в январе было три пятьсот. Каждые полгода прибавляют.
Андрей достал открытку и положил на стол, рядом с Лениной кружкой.
- Это что? - спросила Лена.
- Адлер. Восемьдесят второй. Отец на обороте написал, что доехали нормально и Андрюшке нравится море.
Лена перевернула открытку, прочитала. Почерк был ровный, буквы стояли по линейке.
- Красиво писал.
- Вся путёвка обошлась ему в одну зарплату. С поездом, с вином на месте, с сувенирами. Одна зарплата, Лен.
Она молчала. Андрей крутил ложку в пальцах. Где-то за стеной у соседей работал телевизор, и голоса оттуда доносились глухо, будто из-под воды.
- Наша Анапа стоила мне восемь зарплат, - сказал Андрей. - Если считать вместе с твоей.
- Ну считай, считай, - сказала Лена. - Ты так до утра просидишь.
Лена забрала открытку со стола, отнесла на подоконник и прислонила к стеклу, картинкой наружу. Пальма на фоне панельного двора выглядела нелепо.
- Давай хоть Катю на следующий год на море свозим, - сказала Лена. - Она ни разу не была. Одиннадцать лет человеку, а моря не видела.
- Свозим, - ответил Андрей. И не стал добавлять: если ничего не сломается.
Они взяли отпуск один раз за три года. Поехали в Анапу, сняли комнату у хозяйки. Десять дней обошлись в шестьдесят тысяч с дорогой, и это были все накопления за год с лишним. Катя сказала, что море красивое. Лена сказала, что за эти деньги можно было купить стиральную машину. Обе были правы.
Но он уже считал. Считал по-своему, по-токарному: сколько минут работы стоит вещь. Хлеб. Отцу, чтобы заработать на буханку, нужно было проработать меньше двух минут. Андрею, чтобы заработать на ту же буханку, нужно было стоять у станка больше двадцати. Молоко. Отцу три минуты. Ему полчаса. И кило мяса. Отцу тридцать минут. Ему полтора часа, если не курица. А курицу они брали чаще.
Квартира. Отец получил бесплатно, от завода, отстояв шесть лет в очереди. И она двигалась, и каждый год номер приближался, и было понятно, что квартира будет. В семьдесят четвёртом они перевезли вещи на грузовике, который дал завод, и мать расплакалась в пустой комнате, потому что стены были белые, и пол пах краской, и это всё было их, навсегда, и слово 'навсегда' тогда имело другой вес. А Андрей за аренду отдавал треть семейного дохода, и деньги уходили, не оборачиваясь ни метром, ни записью в домовой книге.
***
Утром Андрей встал в пять, заварил растворимый, выпил его стоя у окна. Фонари ещё горели. Маршрутка до предприятия шла сорок минут, и он знал каждую остановку, каждый поворот, каждую яму на Кирова после светофора, где водитель притормаживал одинаково.
Предприятие называлось длинно и скучно. Буквы ООО и слово, которое Андрей не произносил, потому что оно ничего не значило. Получал, если с переработками, тысяч девяносто. На руки, после вычетов, выходило около восьмидесяти двух. И сумма эта менялась каждый месяц, потому что зависела от заказов, штрафов и настроения начальника цеха, и никогда нельзя было знать наперёд, будет в этом месяце девяносто или семьдесят пять.
Его отец ходил на завод пешком за пятнадцать минут, и у того завода было имя и проходная с часами, на которые можно было смотреть и знать, что они правильные.
У станка Андрей провёл десять часов. Точил валы для какого-то станкостроительного. Металл пах горячим, стружка вилась спиралью и падала в поддон. В обед сходил в ларёк через дорогу, взял чай из автомата и сосиску в тесте, восемьдесят рублей.
Напарник Серёга подсел на лавку, достал бутерброд из фольги.
- Ты чего такой?
- Какой?
- Ну, загрузился.
Андрей жевал сосиску и смотрел на чужие машины на парковке.
- Серёг, ты помнишь, почём раньше путёвки на море были?
- В советское? Рублей сто пятьдесят, может. Через профком дешевле.
- Одна зарплата. Полторы. И ехали на три недели.
Серёга откусил от бутерброда, посмотрел на парковку, потом обратно на Андрея.
- А чего ты вспомнил?
- Открытку нашёл. Батя в восемьдесят втором отправлял из Адлера.
- И?
- И посчитал.
Серёга дожевал, скомкал фольгу, бросил в урну.
- Не считай. Башка треснет.
Отец тоже считал, но по-другому. Он в семьдесят восьмом проектировал приборы, которые летали на спутниках, и получал за это сто восемьдесят, и не считал обороты, потому что за кульманом оборотов не бывает. А Андрей считал обороты, и стружку, и минуты до конца смены.
После смены ехал в маршрутке и думал про ипотеку. Считал её дважды. Первый раз прикинул ежемесячный платёж и закрыл калькулятор. Второй раз посчитал переплату за двадцать лет и больше не открывал. Квартира стоила четыре с половиной миллиона. За двадцать лет он отдал бы банку девять. Отец получил свою за шесть лет ожидания. Маршрутка тряслась на Кирова, водитель притормаживал на той же яме, и Андрей смотрел в окно на дом, где они снимали квартиру, и дом этот был чужой, и через двадцать лет оставался бы чужим.
***
В субботу Андрей собрался к отцу на дачу. Банку кофе и пачку печенья положил в пакет, пакет поставил у двери.
Лена мыла посуду. Не оборачиваясь, спросила:
- Отцу помидоры отвезёшь?
- У него свои.
- Свои не задались. Ты сам говорил.
Андрей вернулся на кухню, взял два кило помидоров из ящика на подоконнике. Лена покупала их на оптовой базе и ездила туда на двух автобусах, потому что так выходило дешевле, чем в магазине у дома.
Электричка до отцовской станции стоила двести рублей. Андрей сел у окна, прислонился виском к стеклу. За окном мелькали дачные посёлки, заборы из профнастила, теплицы. Стекло было прохладным и вибрировало мелко, на каждом стыке рельсов.
Дача была в пятнадцати минутах от станции. Шесть соток с щитовым домиком, полученная отцом от завода в восемьдесят первом. Забор покосился, калитка скрипела, и Андрей всё собирался починить петлю и всё забывал.
Отец сидел на веранде, в выцветшей клетчатой рубашке, и читал газету, которую покупал по привычке. Ему был восемьдесят один, он плохо слышал на левое ухо и хорошо помнил всё, что случилось сорок лет назад.
- Помидоры привёз, - сказал Андрей, ставя пакет на перила.
Отец опустил газету, посмотрел на пакет, потом на сына.
- Свои же есть.
- Лена велела. Говорит, твои не задались.
- Не задались, это верно, - согласился Виктор. - Фитофтора побила в июне. Всё лето мучаюсь.
Он сложил газету, снял очки, положил на газету. Руки у него были крупные, с широкими ногтями, и кожа на пальцах загрубела от земли. Инженерные руки, привыкшие к рейсфедеру и к лопате.
Андрей сел рядом. Достал открытку и положил на газету, между очками и чашкой.
Отец надел очки обратно, взял открытку. Перевернул. Прочитал свой почерк, шевеля губами.
- Адлер. Восемьдесят второй. Тебе семь было. Ты медузу трогал и потом плакал.
- Медузу не помню.
- А я помню. Белая такая, на берегу. Ты пальцем ткнул и заорал на весь пляж.
Андрей дёрнул уголком рта.
- А мать тебя подхватила и к воде потащила, руку промывать. И ты всё орал, а она смеялась, потому что медуза была размером с пятак.
Отец положил открытку на колено, разгладил уголок.
- Пап. Сколько та поездка стоила?
Виктор Андреевич задумался. Стал загибать пальцы, один за другим. Каждый палец стоял за позицию.
- Путёвка на двоих через профком, из своих рублей семьдесят. Билеты на поезд, плацкарт, рублей шестьдесят в оба конца. Тебе половинный был. На месте тратили рублей пятьдесят, это вино, фрукты, матери пуховый платок купил на рынке. Итого из своего кармана рублей сто восемьдесят, может, сто девяносто. Зарплата.
- Одна зарплата.
- Одна.
Андрей нагнулся, поднял с земли щепку, стал крошить её ногтем. Щепка была сухая и ломалась легко.
- Мой отпуск в Анапу, десять дней, обошёлся в зарплату за восемь месяцев. Если считать вместе с Лениной.
- Почему за восемь?
- Ну смотри. Мы с Леной на двоих получаем сто двадцать семь. Аренда двадцать пять, коммуналка семь, еда тысяч тридцать пять. Остаётся тысяч десять-пятнадцать, это если зубы не болят. Комната в Анапе две тысячи в сутки. Десять дней, плюс дорога. Шестьдесят вышло. Это полтора года копить. А ломается всё время, то машинка, то Катины кроссовки, нога растёт.
Отец снял очки и стал протирать стёкла полой рубашки. Стёкла были чистые, но ему нужно было занять руки. Очки он протирал всю жизнь: и когда Андрей приносил тройку из школы, и когда объявили, что завод закрывается, и сейчас, на веранде, где сын считал чужие зарплаты.
- Времена разные, - сказал Виктор. - Нельзя так в лоб считать.
- Почему?
- Потому что мы жили без выбора. У вас есть выбор хотя бы.
Андрей бросил щепку под крыльцо. Хотел сказать, что выбор между дешёвой курицей и очень дешёвой курицей это не тот выбор, о котором стоит говорить. Но посмотрел на отца, на его клетчатую рубашку, на руки, сложенные на газете, и не стал. Отец прожил свою жизнь, и бить его его же цифрами было бы нечестно.
- Ты, главное, сам не кисни, - сказал Виктор. - Руки есть, голова есть. Не пропадёшь.
- Не пропаду, пап.
- Чай будешь?
- Буду.
Они попили чай на веранде. Кофе Андрей не пил, банка была для отца, а себе он давно покупал растворимый подешевле и разницу во вкусе перестал замечать. Печенье разделили пополам. Отец ломал своё на кусочки и ел медленно, будто рассчитывая каждый кусок. Он всегда ел медленно. Привычка, которая осталась с тех времён, когда торопиться было некуда.
Потом говорили про огород. Помидоры не задались, это правда. А у соседей собака рыла под забором, и Виктор Андреевич ходил ругаться, но без толку, хозяин на слова не реагировал, реагировал на присутствие, и приходилось стоять у забора, пока собака не уходила. Андрей слушал и думал, что вот эта дача, шесть соток с щитовым домиком, полученная за сорок рублей членского взноса, стоит на рынке миллионов пять. И что он, Андрей, на свою зарплату купить такую не сможет, а она стоит ровным счётом ничего особенного. Земля, забор, старик с газетой.
Отец вышел показать грядки. Они обошли участок, и Виктор останавливался у каждого куста, трогал листья, показывал, где прищипнул, где подвязал.
- Вот эти в прошлом году хорошо шли. В этом году посадил на другое место, и толку нет.
- Может, земля устала.
- Может. Компост надо подсыпать. Принесёшь в следующий раз два мешка, я скажу каких.
Земля под ногами была тёплой и рыхлой, и от неё пахло тем, чем пахнет земля, которую копают каждую весну одни и те же руки.
У калитки Андрей обернулся. Отец стоял у крыльца и поднял руку. Не махал. Держал ладонь на уровне плеча.
***
Обратно в электричке было полупусто. Рядом сидела женщина с тяжёлыми сумками, и Андрей подвинулся. Она поблагодарила кивком и уставилась в окно, и Андрей подумал, что она тоже, может, ездила к кому-то на дачу, и тоже везла банку кофе и пачку печенья, и тоже прикидывала, укладывается ли.
Вагон покачивало. Лавка была жёсткой, дерматин треснул на углу и царапал через джинсы. За окном тянулись посёлки, заборы, берёзы, полоса отчуждения, заросшая иван-чаем. Июльский вечер не кончался, солнце висело низко и слепило через грязное стекло, и Андрей закрыл глаза.
Его отец в тридцать пять имел свою квартиру, профессию, которая кормила, и знал, что через два года поедет на море. Андрей к пятьдесят одному снимал квартиру в панельном доме за железнодорожной веткой, где по утрам гудели составы. Профессию имел ту же, шестой разряд, токарь. И ни в чём не был уверен, кроме того, что в понедельник надо на смену.
Он не был экономистом. Он знал другое. Что отец в семьдесят восьмом проектировал приборы, которые летали на спутниках, и получал за это сто восемьдесят рублей, и не чувствовал себя бедным. А он, Андрей, точил детали для частного станкостроительного, и зарабатывал, может, столько же на житейские вещи, может, чуть меньше, и чувствовал себя бедным каждый день.
Может, дело было не в деньгах. Бедность это не когда мало. Бедность это когда есть с чем сравнить. Отцу сравнивать было не с чем. Соседи жили так же, и человек измерял себя не чужой жизнью, а своей. А у Андрея в кармане лежал телефон за тридцать тысяч, самый дешёвый из возможных, и с экрана этого телефона каждый день улыбались люди, которые за один ужин тратили столько, сколько он за месяц на еду. Тридцать тысяч за телефон. Это больше, чем вся отцовская путёвка в Адлер с поездом, вином и пуховым платком для матери.
Электричка дёрнулась на стрелке. Андрей открыл глаза. За окном уже показался город, многоэтажки, трубы, путаница проводов. Вечернее солнце стояло за крышами.
Он достал открытку из нагрудного кармана куртки. Выцветшая пальма, голубое небо, отцовский почерк на обороте. Доехали нормально. Андрюшке нравится море.
Морем пахнуть не могло. Пахло дерматином и пылью. Но Андрей держал открытку двумя пальцами, аккуратно, за уголок, и на секунду почувствовал запах соли. Отцовская шея, горячий асфальт, и он сидит на плечах, высоко, и держится за уши.
Женщина через проход встала, подхватила свои тяжёлые сумки, пошла к выходу. Вагон покачивало. Андрей убрал открытку в карман, застегнул на молнию.
В воскресенье надо бы сводить Катю в парк. Пломбир, скамейка. Его отец покупал ему мороженое за десять копеек, и это была одна тысяча восьмисотая зарплаты. Пломбир в парке стоит сто пятьдесят, одна пятьсот пятидесятая Андреевой. Втрое дороже, если в минутах работы.
Но Катя любит пломбир. И скамейки в парке бесплатные. А больше ничего и не нужно.