Первая часть рассказа здесь
Эмма Львовна пришла через десять минут — в халате, с пакетом мандаринов, которые она держала для внука, но сейчас принесла Нине, потому что ничего другого под рукой не оказалось.
Нина встретила её у двери, провела на кухню, посадила.
— Эмма. Помнишь карту?
— Какую? — Эмма Львовна моргнула. — А, эту твою? Конечно, помню. Чего вспомнила-то?
Нина не ответила. Принесла ватман из комнаты, развернула на кухонном столе, отодвинула чашки. Потом рассказала.
— Мне только что звонили. Нотариус из Боровска, Калужская область. Олег Васильевич. Сказал, что умерла моя троюродная сестра Прасковья Степановна Сорокина. Я её два раза в жизни видела. Но в девяносто третьем году, когда она с двумя детьми ехала из Казахстана через Москву, ей некуда было деться. Я приютила их у себя в Подольске на месяц. Кормила, не считая ложек. И вот она, оказывается, помнила. Оставила мне завещание — дом в деревне Алёшино под Боровском. Дом старый, бревенчатый, у самой реки, на пригорке. В завещании так и написала, что не забыла того месяца в девяносто третьем. Нотариус сказал, что дом крепкий, сруб хороший, крыша шифером перекрыта, есть электричество, печка, колодец. Воды в доме нет, газа нет. Участок на окраине, деревня небольшая, домов сорок. Речка рядом. Документы почти готовы, нужно приехать. Через несколько месяцев получу свидетельство о наследстве.
Эмма Львовна слушала, не перебивая. Когда Нина закончила, посмотрела на картинку с крыльцом, потом снова на Нину.
— Ну ты даёшь.
— Я не даю. Это совпадение.
— Какое совпадение, Нин? Это, прости меня, прямо в точку.
— Эмма, ну какие тут точки? Я просто картинки клеила. А тот дом в глаза не видела.
— А я тебе говорила! — Эмма Львовна оживилась, подняла палец. — Я тебе говорила: оно работает. Это не магия, просто когда ты чего-то хочешь и видишь это перед глазами, у тебя голова работает в эту сторону. И как-то отзывается.
— Эмма, перестань. Прасковья мне дом оставила за то, что я ей в девяносто третьем помогла. Это память, а не картинка.
— Хорошо, пусть память. А что ты помнишь?
— Ты про что?
— Ну вот ты её приютила тогда. Это сколько лет назад было?
Нина прикинула. Девяносто третий, сейчас двадцать шестой. Тридцать три года назад.
— Тридцать три.
— Тридцать три года. И ты, Нин, помнишь, сколько раз ты её за эти годы вспоминала?
— Не помню.
— А я тебе скажу. Ни разу. Ты мне про неё никогда не рассказывала.
— Я и не должна была.
— Не должна. А она помнила. И посмотри, что у тебя получилось. Ты картинку с домом наклеила прошлой осенью. Год прошёл, чуть больше. И по поводу этого же дома звонят.
— Эмма, ты говоришь как Алла из ДК.
— Я говорю как женщина, которая уже всё в жизни видела. Хорошо, не верь. Но карту убери туда, где он и лежала. И съезди к нотариусу в Боровск. И поезжай в само Алёшино, дом посмотреть вживую.
— Я поеду.
— Вот.
Эмма Львовна допила чай, встала, обняла Нину коротко за плечи и пошла к двери. У двери обернулась.
— А Ольге скажешь?
— Пока нет.
— Молодец.
***
Во вторник Нина поехала в Боровск, на электричке. Кутала шею в тот шарф, что вязала Мишке, — Мишка его в декабре забыл у Нины и больше не спрашивал, шарф так и лежал на полке в прихожей.
Нотариус оказался пожилой, с залысинами и в очках на цепочке. Олег Васильевич. Он провёл Нину в кабинет, налил воды, разложил перед ней папку.
— Вот, Нина Ильинична. Свидетельство о праве на наследство по завещанию вы получите через шесть месяцев, по закону. Точнее уже осталось четыре. Это срок, в который могут заявиться другие наследники. По нашим данным — их нет. Прасковья Степановна оставила всё вам.
— А её дети?
— Она своих детей пережила. Внук один есть, в Германии живёт. Она ему квартиру оставила. А вам вот дом в деревне.
— А почему она… мне? — спросила Нина, все еще не веря в происходящее.
Нотариус посмотрел на Нину поверх очков.
— Это я у вас должен спросить.
Нина не ответила.
— Дом, — продолжил нотариус, — стоит давно пустой. Прасковья Степановна последние пять лет жила у себя в Боровске, в городской квартире. Дом её мать — ваша, выходит, двоюродная тётка — построила в шестидесятых. Дом крепкий, бревенчатый, сруб хороший. Крыша перекрыта шифером. Электричество есть. Газа нет, есть печка. Воды в доме нет, колодец во дворе. Подъезд хороший — асфальт до самой деревни, потом грунтовка метров четыреста.
— А вы видели дом?
— Показывала только фотографии, могу на телефоне открыть вам показать.
Олег Васильевич достал телефон, поискал, повернул к Нине экраном.
Нина наклонилась.
Дом стоял на пригорке. Бревенчатый, с двускатной крышей, наличники синие, частично облупились. Перед домом — палисадник, в палисаднике сейчас, под снегом, угадывались кусты. За домом, в кадре было видно, — спуск, и внизу — лента реки, замёрзшей, под снегом. По другую сторону реки — ельник.
Нина смотрела на экран.
Сравнивала.
На её ватмане домик был тоже бревенчатый. Тоже наличники синие — она специально искала такую картинку, перебирала журналы. Сад на её картинке был летний, цветущий, а тут — зима. Но пригорок был похож. И река близко.
— Нина Ильинична?
— Да-да. Я слушаю.
— Я могу вам это всё на телефон прислать, если хотите.
— Сделайте, пожалуйста.
***
Домой Нина приехала вечером, поздно. Долго сидела на кухне с чашкой фруктового чая. Потом открыла в телефоне чат с нотариусом и стала разглядывать фотографии.
Дом. Двор. Колодец. Сарай. Баня — отдельно от дома. Огород — заросший снегом, видны только верхушки малинника по забору. Калитка деревянная. Дорога к дому от деревни — узкая, идёт вдоль реки.
Нина погасила экран телефона и пошла спать.
Перед сном достала из шкафа карту и положила её на стул возле кровати.
Не для того, чтобы смотреть. Просто так.
***
В мае Нина поехала в Алёшино, «посмотреть». Свидетельство о праве на наследство она ещё не получила — нотариус говорил, оформят к началу июня, через полгода со дня смерти. Но ехать можно и раньше.
Деревня оказалась обыкновенная. Старушка с козой у одного из домов, два мальчика с велосипедами, магазин, на котором краской написано: «ПРОДУКТЫ». Нина шла по грунтовке, на которой ещё стояли лужи от ночного дождя. Шла туда, куда показал нотариус, — к реке.
И увидела дом.
Издалека он показался меньше, чем на фотографиях. Но все остальное — как на фото: бревенчатый, крыша шиферная, наличники. Палисадник, вопреки запустению дома, оказался ухоженным — видно, кто-то из соседей за ним приглядывал. Там уже зеленело, проступили ирисы, и какой-то куст — кажется, смородина.
Нина подошла к калитке. Открыла. Калитка скрипнула, но не сильно.
Прошла во двор.
Дом стоял на пригорке. С крыльца, если встать, было видно реку — серебристую от солнца, узкую, метров двадцать. По ту сторону — луг, потом ельник. Тот самый, что на фотографии.
Нина повернулась к крыльцу.
Крыльцо было деревянное, в четыре ступени, и поручни — простые, точёные. Над крыльцом — небольшой козырёк. По правой стороне крыльца кто-то когда-то посадил виноград. Виноград был дикий, девичий, не плодовый, — но он уже шёл по перилам вверх. Через лет пять заплетёт козырёк.
Нина села на верхнюю ступеньку. Положила сумку рядом.
Достала из сумки сложенный лист — она взяла с собой одну из картинок, такую же, что вырезала тогда, в первую очередь. Крыльцо, утопленное в виноград, и глиняный горшок с алоэ рядом.
Поднесла к крыльцу.
Если убрать алоэ — потому что на крыльце стояло только пустое ведро, — всё остальное совпадало. Крыльцо. Виноград. Поручни. Выглядело немного иначе, но по сути совпадало.
Нина сидела на ступеньке долго. Минут двадцать.
Потом встала, отряхнула пальто, прошла к колодцу, заглянула. На дне виднелась вода. Подняла ведро, опустила в колодец, чтобы попробовать ворот. Ворот заскрипел, ведро ушло вниз, тяжело, упало в воду, потом Нина потянула цепь обратно. Вода в ведре была чистая.
Она вылила её на землю, поставила ведро.
И пошла обратно — к калитке, к деревне, к автобусу.
В электричке достала телефон, открыла «Заметки», написала:
«Крыша, окна — проверить. Полы — посмотреть. Печка — пригласить мастера. Краска для наличников — синяя».
Сохранила. Села к окну. Смотрела, как мелькают берёзы.
***
После поездки Нина сказала Оле.
Она пришла к дочери домой сама, в воскресенье, на чай. Принесла пирог с вареньем. Мишка обрадовался пирогу, Оля — нет, она сидела на диете. Кирилл был дома, смотрел телевизор.
— Оль, — сказала Нина за чаем. — Я хочу с вами поговорить. Втроём.
— Случилось что?
— Не случилось. Просто — расскажу.
Кирилл сделал звук телевизора потише и обернулся.
— Я получила наследство.
Оля замерла с куском шарлотки на вилке.
— Какое?
— От Прасковьи. Помнишь, мы когда-то мою троюродную сестру из Казахстана у себя приютили? В девяносто третьем.
— Не помню, — сказала Оля.
— Они у нас в большой комнате спали.
— А, может быть. Смутно помню.
— Так вот, Прасковья умерла в декабре. И оставила мне дом. В деревне, Калужская область.
Кирилл встал с дивана, подошёл, сел за стол.
— Дом? Какой дом?
— Бревенчатый. У реки. На пригорке. Сорок домов в деревне, мой — на окраине.
— Подождите, — сказал Кирилл. — Прямо у реки?
— Прямо у реки.
Кирилл и Оля переглянулись. Нина это видела, но не подала виду.
— Мам, — сказала Оля медленно. — А это ведь… похоже на ту картинку. На твоей карте той.
— Похоже.
— Сильно?
— Очень сильно.
Кирилл молчал. Потом спросил:
— А фото есть?
Нина достала телефон, открыла фотографии, передала. Они смотрели вдвоём. Долго разглядывали. Мишка тоже подошёл, втиснулся между ними, посмотрел.
— Бабушка, — сказал Мишка. — А это твой дом теперь?
— Мой, Мишенька.
— А там рыба есть в речке?
— Должна быть. Спросим у местных.
— А мы поедем?
— Поедем, если папа с мамой отпустят.
— Папа отпустит. Пап?
Кирилл оторвал глаза от телефона. Посмотрел на Нину.
— Нина Ильинишна...
— Да.
— Я… — он замолчал. Покрутил чашку. — Я тогда, на том ужине, года полтора назад… Я был дурак.
— Кирилл, не надо.
— Надо. Я был дурак, и я… ну, в общем, простите. И за «колдунью», и за «бабкины суеверия», и за «в закупках работаю, а не картинки клею». Я тогда выпил, и понесло, и потом ещё думал — да ладно, мама не обиделась. А она не только обиделась. А она оказывается ещё была права.
— Кирилл, я была не «права». Это совпадение.
— Может, и совпадение. Но я-то этого тогда не знал и говорил гадости. А мог бы промолчать.
Оля сидела напротив и теребила край скатерти.
— Мам, я тоже. Я тогда тоже подхихикивала. С Эммой Львовной тоже зря — она хорошая женщина, а я её ещё потом за глаза обсмеивала. Прости.
Нина смотрела на дочь. Смотрела на зятя. Мишка стоял рядом, держал её телефон в руках, перелистывая фотографии.
— Я вас прощаю, — сказала Нина. — Я давно простила. Я даже думала вам не рассказывать про дом. Месяц думала. Боялась, что будет неудобно — мне, не вам.
— Мам.
— Подожди. Я скажу. Я думала так: если расскажу, вы подумаете, что я хочу что-то доказать. А я не хочу. Я просто… ну вот так получилось. И я хочу, чтоб вы знали.
Оля встала, обошла стол, обняла мать сзади за плечи, наклонилась, прижалась щекой к виску. Это у неё редко бывает — она не из обнимающихся.
— Прости, мам.
— Да ладно вам.
***
Лето Нина провела в Алёшино.
Сначала ездила одна — на день, на два. Нашла мастера в соседнем селе, Пашу. Печник, плотник, делает потихоньку всё, что нужно. Договорились на сезон: он подлатает крышу, выложит пороги, поправит косяки, перекрасит наличники. Краску Нина привезла из Москвы, ту самую синюю, какую хотела.
В июне приехал Мишка — на две недели. Оля привезла его и осталась на выходные. Походили по деревне, познакомились с соседкой, бабой Любой, у которой коза. Баба Люба продавала молоко. Согласились брать.
Мишка с Олей уехали, Нина осталась. К концу июня мастер Паша перекрасил наличники. Они высохли — синие, как Нина и хотела.
В июле приехал Кирилл. Один, на машине, в субботу утром. Привёз стройматериалы — Нина просила доски на крыльцо. Помог разгрузить, потом остался ночевать, утром встал рано и сам, без указаний Нины, начал перебирать ступени.
— Кирилл, ты не обязан.
— Нина Ильинишна, я знаю, что не обязан. Я хочу. Идите там кашу сварите, что ли.
Нина пошла варить кашу. На дровяной плите она готовила второй месяц и уже привыкла. Каша вышла вкусная.
Кирилл к обеду закончил ступени.
***
В августе в Алёшино приехали все. Оля, Кирилл, Мишка, племянница с мужем, Эмма Львовна — Нина её специально позвала. По дороге заехали на рынок в Боровске, купили длинный складной стол, привезли в багажнике машины. Поставили во дворе, под яблоней.
К столу пришли соседи: баба Люба, мастер Паша с женой. Всего получилось десять человек, считая Мишку.
Эмма Львовна разлила компот. Все подняли стаканы.
— За дом, — сказала Эмма Львовна. — За хозяйку.
— За хозяйку, — повторили.
Нина сидела во главе стола. Слева — Оля, справа — Кирилл. Мишка — напротив, играл с кошкой, которая прибилась к дому ещё в июне. Рыжая. Мишка её назвал Маркизой.
Нина смотрела на этот стол.
Десять человек.
Не двенадцать.
Но и не все приехали.
***
Вечером, когда все разошлись спать или разъехались, Нина осталась во дворе одна. Села на крыльцо. Виноград дикий уже забрался выше середины перил.
Развернула ватман. Она его привезла из Москвы — специально.
Картинка с крыльцом, увитым виноградом. Картинка с домиком на пригорке. Картинка с длинным столом и людьми вокруг. Рыжая собака — её в жизни не было, но во дворе сейчас, прямо у крыльца, лежала рыжая кошка Маркиза, можно засчитать. Сад. Окно с белой занавеской — Нина повесила такие в большой комнате месяц назад.
Нина сидела, держала ватман, смотрела.
Потом аккуратно свернула его обратно в рулон и отнесла в дом.
***
Утром Оля встала рано, спустилась во двор. Нина уже ставила чайник на плиту в летней кухне.
— Мам, доброе утро.
— Доброе утро.
— Можно тебя спросить?
— Конечно.
Оля помолчала.
— Ты ту карту… ты её ещё клеишь?
— Нет, я еще тогда перестала.
— А почему?
— Не знаю. Не надо стало.
— А Эмма Львовна говорит, можно сделать новую. Мне.
Нина посмотрела на дочь.
— Тебе?
— Мне.
— А чего ты хочешь?
Оля повертела чашку в руках.
— Я не знаю, мам. В этом и проблема. Я… Я просто живу и работаю... А чего хочу — я никогда не думала. И вот смотрю на тебя, на этот дом, и думаю — а у тебя ведь было чёткое желание. Ты знала. А я не знаю.
— Подожди.
Она ушла в дом. Вернулась через минуту с тем сложенным ватманом и положила перед Олей на стол.
— Вот.
— Мам, это же твоя.
— Была моя. Уже не нужна. Тебе оставляю. Журналы я сюда тоже привезла, в чемодане лежит пачка. Бери и клей.
— Мам, мне неудобно.
— Чего неудобно? Берёшь и клеишь, место есть. Это твоё теперь.
Оля провела рукой по ватману.
— А чего клеить-то?
— А чего хочешь.
— А если ничего конкретного?
— Тогда клей всё, что нравится. Без объяснений. Сами разберутся потом.
— Кто разберётся?
Нина пожала плечами, сняла чайник с плиты и налила в чашку кипяток.
— Не знаю, Оль. У меня вон Прасковья разобралась. Я не знала, что она помнит. Тридцать три года прошло. А она помнила.
Оля посмотрела на мать.
— Так что клей, — сказала Нина. — Мечтай. Это, оказывается, не так стыдно, как Кирилл думал. И добро возвращается, Оль. Даже если ты сама про него забыла.
Оля улыбнулась. Взяла ватман, прижала к груди.
— Спасибо, мам.
— На здоровье. Чай будешь?
— Буду.
Нина налила вторую чашку. Поставила перед дочерью.
Над двором всходило солнце. Маркиза потянулась на крыльце, зевнула, пошла куда-то по своим кошачьим делам. Мишка вышел сонный из дома и позвал бабушку.
Нина допила чай.
— Проснулся, — сказала. — Иду, Мишенька. Сейчас кашу сварю тебе.
И пошла.
***
Дорогие друзья, если вам нравятся мои рассказы, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал!
Также рекомендую прочитать: