- "Как ни парадоксально покажется, но в самом деле в русской Г. Думе нет русской мысли. Представительство громадной нации есть в сущности только медиум, при посредстве которого говорит еврейское внушение, еврейский ум, еврейская мораль".
- "Если члены парламента не насекомые, чтобы рассматривать их в лупу, то вспомните, что светила небесные тоже не насекомые и не оскорбляются за наблюдение их в телескопы".
- "Как на горячем сургуче отпечатывается каменная печать, так на сырых мозгах не слишком даровитой и плохо образованной русской молодёжи отпечаталась еврейская газета—эта истинная печать Антихриста, втихомолку давно пришедшего и овладевающего христианством".
- "Сословие законодателей становится исполнителями, а сословие исполнителей—законодателями, и странно, если бы из этого в конце концов не вышло чепухи".
![Михаи́л О́сипович Ме́ньшиков (25 сентября [7 октября] 1859, Новоржев, Псковская губерния — 20 сентября 1918, близ озера Валдай, Валдайский уезд, Новгородская губерния) — русский гидрограф, журналист, публицист и общественный деятель. Один из первых русских литераторов, расстрелянных большевиками.](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/271828/pub_6a1c4a034bba5a446e4d3ece_6a1c4d68c5364e23738085ea/scale_1200)
13 марта 1907 г.
«Щур запел!»—такое впечатление произвели дебаты в Г. Совете 10 марта. После 11-месячной старческой дремоты, после жалкого безделья—в тот чёрный год, когда Отечество с тоской считает, может быть, последние свои дни,—наша верхняя палата вдруг обнаружила признаки жизни. Несколько коснеющим языком, «тяжело опираясь на палку», в лице г. Сабурова она присоединилась к «освободительному движению», расписалась в сочувствии неучащейся молодёжи.
Таков тягостный смысл знаменитого отныне заседания. Щур запел—и каким дряблым, фальшивым голосом! Сколько послышалось в нём чиновно-либеральной мертвечины, сколько закоренелого греха старой бюрократии—равнодушия государственного, благонамеренного предательства, сколько пошлой склонности молодящихся старичков забежать перед молодёжью, хотя бы презирающей их и уставшей плевать на их седины...
Что в сущности случилось? Нашлось несколько десятков членов Совета, в которых шевельнулась совесть, и они сделали попытку выполнить свой долг. Называться членами высшего законодательного учреждения и молча присутствовать при издевательстве высшей школы над законами—в самом деле стыдно. Молчание власти в этом случае—знак или жалкого бессилия, или преступного согласия. Быть избранными от нации и от верховной власти, быть поставленными на высокой государственной страже—и глядеть трусливо, как в двух шагах готовится революционная катастрофа—позор!
Часть членов Г. Совета почувствовала это и пожелала воспользоваться своим парламентским правом—сделать запрос министру. Что ужасного в запросе? Запрос (у нас, по крайней мере) есть запрос и ничего более. Это не есть недоверие министерству, не есть требование каких-либо мер, а просто желание получить от власти сведения, каких в данное время палата не имеет. Казалось бы, как можно спорить против запроса? Если часть палаты нуждается в материале для суждения, который может получить только от соответствующего ведомства, то как отказать хотя бы части палаты в столь естественном требовании? Если бы большинство Совета не имело надобности в данных сведениях, то деликатно ли было бы не уважить в этом случае потребность меньшинства? Что министерство отнюдь не было бы обижено запросом, это тут же заявил прикосновенный к делу министр. Напротив, он изъявил «полную готовность дать всякие объяснения, какие пожелает Г. Совет». «Если даже,—сказал он,—запрос не будет предъявлен правительству, мы исполним этот долг, сознавая, что положение школы действительно ненормально». Казалось бы, что оставалось, как не поблагодарить министра за любезность и не поспешить воспользоваться его готовностью разъяснить дело. Но большинство Г. Совета отвергло запрос. Верхняя палата не захотела обогатить себя надлежащими сведениями. Не вникая в дело, точно испугавшись того, как бы не был, Боже сохрани, пролит свет на данный вопрос, Совет поспешил высказаться за автономию, за злосчастный закон 27 августа 1905 года.
Таков смысл формулы перехода к очередным делам или, по остроумному замечанию кн. Касаткина-Ростовского, «перехода к очередному безделью» Г. Совета.
Заседание 10 марта открывает собою оппозиционную историю нового, преобразованного Г. Совета. Выяснилось, что и эта половина нашего парламента тянет в «оппозицию», что и она, немощная и дряхлая, всем весом своего значения примыкает к той осаде власти, которую ведёт кадетская Дума. Первый же серьёзный государственный вопрос расколол Государственный Совет на два неравных лагеря, причём большинство 89 голосов против 61 оказались на стороне «освободительного движения».
Прочтите внимательно, вникните в психологию этого жалкого заседания:—она убедит вас, как мало вообще остаётся надежды на теперешних наших законодателей. Меха новые, но вино оказывается старое, прокисшее, никуда негодное. О чём говорил г. Самарин, автор запроса?
В крайне сдержанной речи он отметил только неопровержимый факт, что высшая школа перестала быть школой, что она сделалась органом революции. Он вспомнил, что в Москве «открытию университета предшествовали многочисленные студенческие собрания, на которых всесторонне разбирался вопрос: следует ли открывать университет? Было решено, что следует, но не для научных занятий, а для революционных целей». Об этом гласит подлинная резолюция, принятая сходкой 19 сентября. Как решили, так и сделали: старейший университет обратился в революционную толпу, собирающуюся почти исключительно для революционных митингов. «Тут были собрания максималистов, анархистов, боевых дружин, тут производился сбор на революционные цели, продавалась революционная литература и даже на билетах для входа открыто печаталось, что доход поступает на революционные организации».
В других высших школах, как известно, происходило приблизительно то же самое, что в Москве. Некоторые институты превратились в фабрики бомб, в склады оружия и революционной литературы. Часть студентов—может быть большинство, желающих учиться, терроризировано, академические советы отчасти подчинились сами этому террору вместо того, чтобы противодействовать ему. Радикальные профессора, примкнувшие к «академическому союзу», энергически выживают остатки умеренных, причём пользуясь засильем, наводняют профессуру революционной бездарностью.
Непостижимое потворство, заступничество за бунтующих студентов объясняется слишком просто. Ректора и профессора в большинстве оказываются сами увлечёнными в движение. Сохраняя свои генеральские чины, оклады, ленты, звёзды, их превосходительства всё это, вместе с вверенной им кафедрой, решили использовать в целях кадетской тактики. Секрет последней, как известно, состоит в двуличности. Притворяться до конца лояльными, чтобы выгадывать время для развития революции. Весьма быстро автономия учебная была подменена автономией политической. Вопреки элементарному смыслу, высшие школы объявили себя какими-то республиками, присвоили права на экстерриториальность, точно иностранные посольства. Ни полиция, ни общеимперская юстиция не смеют заглянуть во владения едва совершеннолетних молодых людей, ещё не умеющих заработать себе хлеб. Общежития высших школ, аудитории и лаборатории начинают делаться приютом для улицы, воюющей с правительством. У студентов ночуют женщины, республиканизм школы быстро сводится к типу славянских республик—Новгорода и Польши—которые, как известно, «пропили» свою свободу. Неужели государство, не впадая в безумие, сможет долго мириться с этим безобразием?
Да, может! Мало того,—оно обязано с ним мириться, если поверить бывшим министрам и профессорам, возражавшим г. Самарину. Fiat autonomia, pereat mundus. («Да свершится справедливость, даже если мир погибнет» - лат.). «Старейший» из членов Г. Совета, кокетничая своей старостью, заявил, что хотя положение в университетах совершенно ненормально и угрожает просвещению, но источник этой ненормальности—автономия—не может быть поколеблена. И Гос. Совет большинством присоединился к этой резолюции.
Доводы г. Сабурова—образчик бездушного бюрократизма, точно из затхлой канцелярии открылась дверь и кто-то мёртвый прочёл исходящую бумагу. Вопреки прямому заявлению министерства о полной готовности дать ответ на запрос, г. Сабуров уверял, что это стеснит министерство, поставит его в затруднительное положение, что в сущности министерство всё знает и само всё делает,—зачем же мешать ему и т. п. Ещё поразительнее было сногсшибательное заявление г. Мануйлова: ректор Московского университета провозгласил, что университет отлично действует, что он давно так не функционировал, как сейчас.
Освободительные профессора—кн. Трубецкой и г. Гримм—умоляли не расстраивать столь счастливо наладившийся в высшей школе порядок. Чудесно! Читая их речи, речи ничтожных, т.е. решительно ничем не выдавшихся учёных, читая их горячую защиту неприкосновенности революционной школы, тотчас понимаешь интимную связь между бездарностью и бунтом. О, профессора X, Y, Z, постоят за то, чтобы серьёзная наука не сменила как-нибудь дешёвого политиканства! В качестве вождей «неучащейся молодёжи» эти учёные—кое-что...
Речь шла вовсе не об автономии, как её понимает закон. В мирное время, когда юношество действительно станет учиться, почему не дать учебным общинам известного самоуправления. Но к чему обман, столь цинически проделываемый? Ведь сейчас нет налицо ни мирного времени, ни молодёжи, желающей учиться, ни профессоров, которые желали бы учить. Налицо есть в каждой школе группа революционеров, молодых и старых, решившая использовать правительственную организацию для борьбы с правительством. Налицо есть всё та же хитрая кадетская партия, у которой в плане «осады власти» громадные учреждения высших школ играют роль чуть не главных редутов.
Скажут: но ведь вопрос о высшей школе отклонён не в кадетской Думе, а в Совете. Разве и в Совет проникли кадеты? Да, конечно, отвечу я. Они, во-первых, всегда там были, и затем недавно они усилены новыми членами и сорганизованы в «центр», очень схожий с думским центром. Неужели вы серьёзно думаете, что вожди кадетской осады просмотрели бы такую важную позицию, как верхняя палата? Если в эпоху первой Думы была допущена эта ошибка, то ведь тогда была другая тактика, тогда вели «стремительный штурм». Теперь «враг народный», т.е. центральная власть, должна быть обложена со всех сторон.
Вспомните, как первая Дума гнушалась Г. Советом. Ей казалось нестерпимым быть с членами Г. Совета даже в одном зале. Депутаты Думы отказывались от приглашений, где могли бы встретиться с членами Совета. Одним из очередных законов ставился вопрос об уничтожении верхней палаты. Так было в прошлом году. Нынче совсем не то. Нынче кадеты не только примирились с существованием Г. Совета, но решили втихомолку овладеть им, втянуть в план «осады». Успех вышел полный. По центральному вопросу революционирования масс Г. Совет высказался согласно кадетской программе. Весьма возможно, что столь же решительное большинство Совета примкнёт к Г. Думе и по другим боевым вопросам партии. Почему нет? При русской стадности, при русской умственной лени, при повальной трусости перед горланами самые что ни на есть высокие собрания кончают тем, что бредут за «красной тряпкой».
Не лишено значения, что тотчас вслед за сформированием кадетского центра в Г. Совете кадетский центр Думы повёл энергический натиск на правительство. 12 марта выдвинут жгучий вопрос о военно-полевых судах. Хотя с первых же слов было видно, что против закона подговорено подавляющее большинство Думы, но решили говорить, говорить без конца, говорить до одури, чтобы дать возможность в течение нескольких дней обливать правительство грязью. В конце долгого заседания оказалось ещё около 60 невысказавшихся ораторов! И замечательно, что в то время, как крайние левые почти молчали, кадеты просто из кожи лезли.
Некоторые из кадет, например г. Тесленко, вели себя на трибуне буквально с теми же мужицкими манерами, что корифеи первой Думы. Г. Тесленко махал руками и тыкал пальцами в лицо г. Столыпина совершенно как Герценштейн и Винавер в прошлом году. Не только революционеры, но даже какой-то казачий офицер в погонах, даже некий священник с плачущим голоском проклинали злосчастную нашу власть. За что?—За преступную её претензию защищаться от бомб и отравленных пуль. Что знаменательнее всего,—целая партия правого крыла, партия октябристов, пристегнулась к кадетской травле. То же самое, впрочем, было и в прошлом году. Вторая Дума обещает быть просто квадратом первой.
V.
15 марта 1907 г.
Двухдневный бой по вопросу о военно-полевых судах познакомил с Г. Думой больше, чем две недели осады. Кто эти люди, съехавшиеся с необозримого пространства, чтобы овладеть властью? Теперь толпа депутатов начинает несколько выясняться. Общее пятно, покрывшее амфитеатр парламента, расчленяется, дифференцируется в отдельные выпуклые фигуры. Они во всяком случае интересны. Нельзя жалеть времени и труда, чтобы научить Думу. Страна должна пристально вглядеться в неё во что бы то ни стало, разгадать, иначе этот сфинкс, если не съест Россию, то может изрядно-таки поцарапать её. Я хочу здесь поделиться некоторыми наблюдениями простого зрителя с хор. Сказать кстати, чрезвычайно затрудняет публику нелепое запрещение приносить с собой бинокли. Чем оно вызвано—Аллах ведает. Говорят: неприлично рассматривать в бинокль законодателей. Почему? Почему же плохо видеть их приличнее, чем хорошо видеть? Отчего прилично в театре рассматривать великих артистов, и неприлично рассматривать г. Алексинского? Я уверен, что последний нимало не был бы за это в претензии. Лорнируют сцену, партер и ложи—за тем ведь и идут в театр. Если члены парламента не насекомые, чтобы рассматривать их в лупу, то вспомните, что светила небесные тоже не насекомые и не оскорбляются за наблюдение их в телескопы. Раз допущены очки,—скажу более: раз допущены глаза у публики, то как не допустить инструмента, что делает глаза хорошими? Мелочь это, но досадная.
Вторая Дума несравненно-колоритнее первой. Это ковёр пёстрый, как сама Россия. Первое, что чувствуешь, глядя с хор,—это жуткое недоверие. Неужели серьёзно это наши законодатели? Неужели, например, эти совсем молодые люди слева похожи сколько-нибудь на Ликурга и Солона? Их восемьдесят человек, не достигших ещё трети человеческого века. Многим, по-видимому, нет и двадцати пяти лет. Странно смотреть на безбородых и безусых государственных людей с нежными как у девушек лицами, с узкими, несформировавшимися плечами, с тонким корпусом и совсем тонконогих.
Юноши записаны в трагически-страшных партиях. Все они социал-демократы, социал-революционеры, народные социалисты и т.п. Они имеют мужество, выйдя на трибуну, совсем мальчишескими голосами, как у вождя их, г. Алексинского, в присутствии правительства и всего света провозглашать свою сверх-отчаянную тактику восстания и программу грабежа.
Все они воспевают—и чем моложе, тем убеждённее, одну мечту, навсегда поразившую их души. Как гимназисты, начитавшись Майн Рида, убеждены, что порядочному человеку стыдно где-нибудь жить на земном шаре иначе, как в пампасах:—так у нашей парламентской молодёжи. Ей до смерти хочется убежать в неведомое, небывалое царство, открытое еврейскими путешественниками на бумаге—Марксом, Лассалем и т. п.
Timeo hominem unius libri, говорит Фома Аквинский. «Боюсь человека, прочитавшего одну книгу». В самом деле это существо страшное, чаще всего это мономан. Идея одной книги, не уравновешенная широким кругом человеческих идей, толкает человека как заряд пулю—в одном направлении, хотя бы в пропасть. Именно такие «homini unius libri» наши молодые депутаты в Г. Думе.
Как на горячем сургуче отпечатывается каменная печать, так на сырых мозгах не слишком даровитой и плохо образованной русской молодёжи отпечаталась еврейская газета—эта истинная печать Антихриста, втихомолку давно пришедшего и овладевающего христианством. Палестинская пустыня более богата и разнообразна, чем жалкая сирийская мысль, оттиснутая сначала скверным шрифтом на дешёвой бумаге и затем опущенная на жидкие мозги.
Не только молодёжь, но подавляющее большинство пожилых депутатов в Думе считают как будто роскошью иметь отдельную душу. У них у всех душа общая, мысль—общая, даже, чувства и страсть— общие. В этом отношении социализм у них давно осуществлён—относительно ценностей, которым нет цены. Кто бы в Думе ни говорил слева или из центра, чувствуешь, что это говорит не данный депутат, а «некто в сером», кто напел живую человеческую пластинку. Депутат только вертит в своей голове невидимый валик, вот и вся его личная работа. Как ни парадоксально покажется, но в самом деле в русской Г. Думе нет русской мысли. Представительство громадной нации есть в сущности только медиум, при посредстве которого говорит еврейское внушение, еврейский ум, еврейская мораль.
Наше правительство, кроме других невольных измен своему народу, совершило колоссальное предательство: задолго до того, как собрать парламент, власть наша предоставила образованное общество и народ обработке еврейской прессы. Целые десятилетия длится эта обработка, и в результате мы видим как бы подмену русской души. Прежняя—худая ли, хорошая ли,—душа наших отцов и дедов, согласитесь, совсем была не та, что теперь. Психология была не та. У души русской было какое-то другое содержание, другой стиль. До еврейской прессы (она появилась полвека тому назад) бывали чуждые влияния, но арийских, нам родственных рас, влияния племён, тысячу лет воспитанных в христианстве. Что касается глубин народных, они находились под древним внушением своей же веры, своего натурального миросозерцания, устоявшегося в веках и потому несколько даже омертвевшего. Сосредоточенное и неподвижное, как сама природа, это миросозерцание отличалось ясностью и силой всего естественного. Оно тоже было общею душою, как и теперешний еврейский слепок,—но душою собственной, а не заимствованной. О, какое богатство—иметь собственную душу! Только народы с незаимствованной душой—великие народы.
Стихийная душа племени, «дух народный», иногда подавляет индивидуальность, но чаще даёт ей—при совпадении с личным духом—могучую поддержку. Для слабых характеров дух народный заменяет характер. Для слабых умов он даёт стихийный ум. Он возмещает недостаток воли и чувства, он есть то таинственное существо, которое греки звали гением.
Теперь—побывав несколько дней среди представителей народных—особенно остро чувствуешь, что гений русский как будто отлетел. Исчез собирательный разум, наш древний «здравый смысл», который когда-то составлял русскую гордость. Если нашим предкам ближайшие соседи казались «безмозглыми», то это не потому, чтобы Поляки, например, были глупее Русских, а потому, что они несколькими веками ранее были обработаны чужой, и в значительной степени еврейской мыслью. Пришёл, очевидно, и наш черёд.
Что действительно произошла какая-то умственная катастрофа, особенно больно видеть не столько на молодёжи, сколько на радикальных старичках парламента. Возьмите, напр., г. Долгополова.
Что это за жалкое создание! Есть ораторы, которые едва раскроют рот, вы готовы побожиться, что у них «не все дома». В своей ненависти к правительству, г. Долгополов был страшен: он готов был растерзать тысячу чертей и две ведьмы. На трибуне он рычит, он трясётся, он дерётся руками с воздухом, он мечется с такою яростью, что секретарям Думы, не застраховавшим жизнь, приходится пожалеть о своей оплошности. Как все великие люди, г. Долгополов имеет славную биографию, для которой сам же служит своим Плутархом. Он повествует о том, сколько раз сидел в тюрьме «за убеждения». Чёрт побери, какой он опасный человек, этот г. Долгополов. Во всяком случае, он не менее ужасен, чем какой-то «мальчишка» Алексинский и не меньше его имеет прав быть Самсоном могучей кучки. Таких кривляющихся радикальных старичков, как г. Долгополов, есть несколько. Все они лебезят перед трагическими юношами, но кажется, без успеха.
В общем, должен признаться, что крайняя левая производит пока лучшее впечатление в Думе. Фанатики, мечтатели, но, как хотите, молодёжь искреннее центра, честнее его. Искренность слышится в тоне их речей, в свежести затверженной мысли, в манерах, жестах. В их возрасте я держался бы их учения. По опыту знаю, до какой степени острая эта страсть, чтобы быть лицемерной. Искренность убеждений, однако, не мешает им быть иногда смешными, а когда примешивается трусость старых людей—просто жалкими. Как бы ни была нелепа утопия, она кажется естественной в устах безусого мыслителя. Лучший аргумент его—сияние свежих глаз, восхищение молодой веры. Но что вы скажете о лукавых старичках из центра, о ехидных батюшках вроде свящ. Тихвинского, что плачущим голоском, как гиена полосатая, завывал о преступлениях русского правительства, будто бы заранее известных Христу и проклятых им?
Для меня лично в политике нет ничего омерзительнее, как этот тип—священники-революционеры, офицеры-революционеры. Хочется крикнуть им: «Да снимите же, господа, личину!» Мундир есть присяга, ряса— целое миросозерцание. Сбросьте их, не обманывайте народ. Ибо простой народ в самом деле вовлекается в обман, когда вы старым своим значением подкрепляете новые бредни. В рясах и мундирах вы имеете кредит старой фирмы, и её же хотите подвести под банкротство. Вот уж ни на грош политической честности у этих господ.
О центре, о крестьянах, инородцах, правых я скажу особо. Бросая общий взгляд на парламентский зал, каждый раз приходит в голову неотвязчивая мысль: неужто это законодатели? Неужели эти, истомлённые трудом крестьяне с корявыми руками, с подбритыми затылками, с загорелыми лицами—сведущи в законах? Неужели Литвин, в серой сермяге,—государственный деятель? Неужели врачи, инженеры, адвокаты, священники, учителя, землепашцы, знающие кое-что по своей части, тем самым понимают и государственные дела? Можно держать какое угодно пари, что они понимают их очень плохо, в высшей степени односторонне, пристрастно, по подсказу своей газеты, своей «партии», которая чем же однако умнее, чем сведущее суммы составляющих её единиц?
Почтенные обыватели сели на кресла законодателей, но они гораздо более похожи на исполнителей. Со стороны глядя, им приличнее было бы исполнять законы, чем издавать их. Всматриваясь в революционный парламент, начинаешь понимать смысл нашей исторической трагедии. Конечно, с тех пор как свет стоит, истинными законодателями должны быть только аристократы (я говорю об истинных аристократах), ибо в лучших людях лучше всего выражается естественный закон человеческой породы. Они—носители закона, ибо чувствуют его в самих себе. Остальная народная масса, включая гг. Гессенов и Кизеветтеров, более или менее плохие исполнители закона. Благо народу, который в течение веков выработал себе мозг страны, сильный и деятельный. Если народ не сумел или не успел выделить лучших, или если эти лучшие подменены посредственными, наступает анархия, разложение нации. Сословие законодателей становится исполнителями, а сословие исполнителей—законодателями, и странно, если бы из этого в конце концов не вышло чепухи.
Когда я гляжу на г. Столыпина, подобно Аполлону, окружённого седыми музами разных ведомств,—мне хочется сказать:—увы, господа! дело ваше плохо. Вы собственно уже выпустили власть из рук. Вы крепко держитесь за роль исполнителей, но ведь это—второстепенная, служебная роль. В сущности она должна быть ролью нации, а не власти. Предоставив законодательство безусой молодёжи и лебезящим перед нею старичкам, вы попали в смешное положение людей, которым приходится осуществить чужие глупости. Рано или поздно, вам придётся подумать, как вывести страну из этого абсурда. Россия сейчас в периоде большого ремонта. Конституции у нас ещё нет. Она в материале, в отдельных набросках, в черновых схемах. Этого не надо забывать ни на минуту. Вносите, пожалуй, какие угодно законопроекты, но беда в том, что сам парламент есть ещё законопроект, притом далеко не обсуждённый страною, всего менее утверждённый. Под предлогом спешных дел отказываться от выработки действительно «лучшего» народного представительства—всё равно, что ограничиться при постройке дома собранием строительного материала. Пожалуй, расставляйте мебель между грудами кирпича, вешайте на них лампы и картины.
Плохое выйдет жильё, собачье житьё!
--------------------------------------------------------
Редактор Игорь ДЬЯКОВ
Технический редактор - Алексей КОЛЧЕВ
Предыдущие статьи серии - https://dzen.ru/a/ahihbMP46zh_5ki_ и https://dzen.ru/a/ahtMtwYPAzkzxNQK
Помощь каналу - Сбер №2202 2007 7016 6997 Игорь Д.