Михаил Меньшиков. ОСАДА ВЛАСТИ

• "Всякое истинное правительство должно быть национальным".
• "В публичных спорах одолевают талантом, секрет которого—в мужестве ума".
• "...когда правительство увидит против себя не горсть агитаторов, а весь громадный обезумевший народ,—пожалуй, «росчерк пера» повиснет в воздухе".
• "По рождению Русские, душой они давно инородцы. Именно с глубиной народной, с духом земли, какой создала история, у них нет родства. Им просто не интересна Россия как Россия—для них она лишь политический материал".

II (I часть серии - https://dzen.ru/a/ahihbMP46zh_5ki_- Ред.)

8 марта 1907 г.

И.Е.Репин. Портрет Петра Аркадьевича Столыпина. 1910 год, за год до убийства. Хранится в Саратовском художественном музее имени А. Н. Радищева

Первый приступ—6-го марта—блистательно отбит г. Столыпиным. Его речь даже в печати производит сильное впечатление. Нужно отдать справедливость и его противнику—г. Церетели. Очевидно, в лице последнего революционеры выдвинули лучшего своего вождя.

Ира́клий Гео́ргиевич Церете́ли (груз. ირაკლი (კაკი) გიორგის ძე წერეთელი; 20 ноября [2 декабря] 1881, Гориса, Шорапанский уезд — 20 мая 1959, Нью-ЙорК) — политический деятель России и Грузии.

Тем более чести представителю старой власти одолеть столь серьёзного противника. В публичных спорах одолевают талантом, секрет которого—в мужестве ума. Это сила, с которой ещё можно жить. В мужестве мысли нельзя отказать и оратору пролетариев, но это мужество из тех, что переходит в дерзость, в дикий безудерж, который сам себя губит. Такова Ахиллесова пята вообще революции—отсутствие меры.

Нет меры, нет правды, а это уже слабость, которую не спасает ни искренность, ни талант. Г. Церетели через полминуты после того, как он впервые в Г. Думе открыл рот, уже подвергся упрёку во лжи. Для первого дебюта—досадное предзнаменование. Что досаднее,—ложь, на которой поймали этого лидера, была только преувеличением, т.е. тем отклонением от правды, которое особенно вредит оратору.

Г. Церетели, например, назвал г. Столыпина голосом «старой крепостнической России»; он уверял, что первая Дума «разогнана по наущению небольшой кучки крепостников». Говоря объективно,—какой же г. Столыпин «крепостник»? Он родился уже после отмены крепостного права и ни одним крепостным «рабом» не владел. За эти полвека мир переменился. Самодержавное правительство торжественно заявляет о преданности конституционному строю, а революционеры, как дятлы, всё долбят в одну точку, что долбили их деды. Г. Церетели, видимо, понятия не имеет о настоящих крепостниках, о той вымершей породе, отдельные представители которой, подобно зубрам в Беловежской пуще, не входят в современную фауну. Что Дума была «разогнана» по наущению кучки «крепостников», что «вся Россия задыхается в оковах феодального землевладения», что вся Россия объединена одним кличем—«земли», что погромы усадеб есть народная «борьба с помещиками», что «само правительство устраивает погромы»,—всё это хуже, чем ложь; это крайне фальшивое, режущее ухо как гвоздь по стеклу, преувеличение. Людей беспристрастных оно заставляет подозревать в ораторе молодое невежество или просто неуважение к своей мысли.

Таковы ораторские недостатки г. Церетели, но есть и достоинства.

Нисколько не соглашаясь с мёртвой прямолинейностью его революционной мысли, рвущейся точно из вулкана, всё-таки поддаёшься впечатлению этой бурной силы. Даже под типографской краской чувствуешь эту пламенную злобу, и ловишь себя на мысли: как жаль, что он не прав! Извержение вулкана—вещь красивая, но ведь это всё-таки катастрофа. Нужно сказать правду: речь г. Церетели большое событие. Она серьёзная опасность для страны. Как она ни пересыпана ложью, она зажигательна в высшей степени. Напечатанная в миллионе экземпляров, разнесённая по всей стране, она упадёт в миллионе точек как горящая головня, и если не везде, то кое-где найдёт свой горючий материал. Никогда в стенах первой Думы не было произнесено таких странных слов: бывали грубые, дерзкие, глупо-оскорбительные речи, но такой сосредоточенной, сжатой до ужаса ненависти, такого зверски-честного объявления беспощадной войны власти ещё не было. В этом и преступление, и большая заслуга г. Церетели.

О, недаром кадеты из всех сил настаивали, чтобы социал-демократы отказались от «выступления». Оно страшно спутало хитрую «сапу» осаждающей правительство армии. В первый же день, в первые же минуты на декларацию министров ответить призывом—да ещё каким!—громовым призывом к народному восстанию,—это в высшей степени не входило в план осады. Лейб-орган кадетский, «Речь», тщетно пытается скрыть растерянность, вызванную шальной речью г. Церетели.

«Как и следовало ожидать,—говорит газета,— истинными героями этого дня были не те, кто говорил, а те, кто молчал. Коллективным героем дня было оппозиционное большинство Думы, показавшее себя достаточно сильным и достаточно дисциплинированным, чтобы управлять ходом дела в Думе, не подвергая себя никаким случайным опасностям со стороны и сверху».

Это прелестно! На самом деле кадетские лидеры просто спрятались под свои стулья. Они прижались к земле как куры, завидевшие в небе ястреба,—и теперь с еврейской самоуверенностью заявляют, что они вели себя геройски. Они, видите ли, «управляли ходом дела» в этот день. Значит, с их согласия г. Церетели метал свои перуны? Может быть, устраивая облаву на медведя, кадетам выгодно было предварительно напугать его и заставить выскочить раньше времени?

Я не знаю закулисной политики осаждающего лагеря, но, мне кажется, кадеты делают самую наивную bonne mine à mauvais jeu (хорошая мина при плохой игре - франц. Ред.). Выступление г. Церетели им чрезвычайно не с руки: Их «план осады» правительства совсем другой! Как партия, финансируемая Евреями и руководимая еврейским гением, кадеты ведут характерную тактику этого племени. Главный лозунг её—«не подвергать себя никаким случайным опасностям со стороны и сверху».

Кадеты трусливы, что, впрочем, не мешает им быть надменными при первой надежде на успех. В сравнении с ними социал-демократы—просто рыцари. Эти спешат поднять забрало, эти бросают перчатку, объявляют с первой же минуты: «иду на вас!» В откровенной речи г. Церетели есть своего рода честность. Его партия не пытается обмануть правительство насчёт истинных своих намерений. «Кошелёк или жизнь!»—коротко и просто. С честным врагом неизбежен бой, но возможен и честный мир.

Обязательно к просмотру! -https://thewikihow.com/video_oEQ0MAkoq68

Совсем не то осаждающий лагерь. Это люди обходов, засады, окопов, подземных мин. Они понимают, что стрельба по крепости пока бесполезна, что открытый штурм преждевременен. Они хотят предварительно обессилить врага измором. В парламенте они хотят замотать правительство партизанской войной, утомить маленькими, как будто безвредными ежедневными выходками, оскорблениями, вызовами, угрозами, сумма которых слагается в отравленную атмосферу, в которой наконец дышать будет нельзя. Пустая вещь—газетные вопли, но если изо дня в день в течение месяцев газеты будут кричать: «В отставку!», если они будут 365 дней в году инсинуировать, обволакивать ваши имена тягучей клеветой,—как хотите, сдаст любое мужество. Недаром г. Столыпин в декларации говорил о намерении революции привести власть к параличу ума и волн. Он верно угадал расчёт врагов. Но это расчёт главным образом кадетский, их тактика «осады». В то время, как революционеры рвутся в бой, кадеты действительно их сдерживают, но для того лишь, чтобы использовать общие силы более расчётливо.

Зачем это громовое выступление, эта анафема старой России? Она может переполошить власть. Возьмут и закроют Думу, вот вам и весь сказ. В интересах победы несравненно полезнее вместо одной пламенной речи иметь возможность каждый день, в течение долгого времени, осыпать Россию пеплом просто «горячих» речей. Прежде чем зажечь пожар, полезно иссушить страну, поднять общую температуру, подготовить массовый горючий материал.

Поэтому прежде всего необходимо беречь Думу! Раз довелось овладеть частью державной власти—выпустить её из рук преступление. Революция вне Думы—бунт, внутри Думы революция—само правительство, она получает прикосновение к талисману, посредством которого нация покоряется Верховной власти. Крайние революционеры страшно путают игру кадета. Революционеры не идут дальше захвата какой-нибудь крепости, войсковой части. Но что такое Кронштадт или Свеаборг в сравнении с Г. Думой, если—по великой милости судьбы—она попала им в руки?

Так, по-видимому, рассуждает осадная партия. Она серьёзно собирается охранять Думу, как зеницу ока, она действительно хочет использовать её до последней молекулы. С этой целью революция переименована в оппозицию, боевые «выступления» воспрещены, на друзей слева наложена почти воинская дисциплина, кроме самых крайних, что в качестве дикарей дисциплине не поддаются. Кадеты, сколько будет в их власти, готовы, по-видимому, идти даже на некоторые уступки правительству—именно те, что необходимы для продолжения волокиты. Законопроекты министерские они будут, честь-честью, принимать, заслушивать, обсуждать, делать их материалом для соблазнительных запросов, обличений, комментариев, чтобы в конце блистательно провалить их... И проваливать будут не сразу, а после возможно долгой возни,—систематически, без резких выходок.

Что бы там ни говорил г. Столыпин, обструкция—сила. На крик «руки вверх!» правительство вправе сказать: «Не запугаете!» Но если без всякого крика парламент станет чащей непроходимой на вашем пути, опутает ноги, облепит колючками, окружит зловонием—пожалуй, придётся сдаться. В том же № «Речи», где она производит свою партию в герои, она отдаёт дань личному мужеству г. Столыпина, но сомневается в его политической смелости. И в самом деле, надолго ли хватит бесстрашия у осаждаемой власти? Вы скажете: «Достаточно черкнуть пером—и осада будет снята». Но ведь уже сейчас нет никакой склонности «черкнуть пером». Пройдут месяцы кипучей пропаганды восстания. Вся необъятная страна будет засыпана воззваниями из Петербурга. Опираясь на Думу, разовьются сотни провинциальных бунтовских организаций. Вновь подымется судорога стачек и забастовок, вновь выступят бунтующие войсковые части. И вот, когда правительство увидит против себя не горсть агитаторов, а весь громадный обезумевший народ,—пожалуй, «росчерк пера» повиснет в воздухе.

Соглашение? Но с кем? Г. Столыпин благородно предложил Думе услуги правительства в качестве сотрудника для идущего государственного переворота. Г. Столыпин верно заметил, что правительство, способное для этой роли, должно быть «правительством стойким и чисто русским». Да. Нет сомнения, всякое истинное правительство должно быть национальным. Но такое правительство может быть сотрудником только нации, только национальной партии, только национального парламента. Где же он у нас?

Вторая Дума ещё менее национальна, чем первая. Социал-демократия—авангард большинства—космополитична по своей природе. Кадетский центр в моральном плену у Евреев. Если для соц. демократов их партия выше отечества, то для Евреев,—что оно для них, наше русское отечество? Расшатать культуру нашу, обессилить, обесславить Россию, внести глубокий раздор в умы, анархию в управление—вот не всегда сознательная, но тем более заветная цель Евреев, как особой «нации». Они не только провозглашают себя нацией, но и действительно, суть чуждая нам, глубоко враждебная политическая сила. Они органически не могут войти в согласие с нами, если бы и хотели. С момента пробуждения национального они сознательно укореняются в той борьбе с нашей народностью, что ведут века. Посмотрите, как поспешно кадеты объединяют с собою остальных наших инородцев, и прислушайтесь, как сразу онаглели Татары, до последних лет не существовавшие как политическая величина. Вступив в парламентский союз с Евреями, Татарами, Латышами, Поляками, Грузинами и пр. и пр., в состоянии ли кадетская партия войти когда-нибудь в сотрудничество с национальной властью? Едва ли.

Сколько бы они ни притворялись правомерной партией, сколько бы ни торговались о портфелях,—нынешние кадеты неспособны к великой роли. Пусть эта роль сама лезет к ним в руки, пусть кадеты в качестве центра—партия, самой судьбой как бы предназначенная для государственной работы. Что толку? Мало быть механически на своём месте. Необходимо, чтобы вы были на нём психологически, а на это именно кадеты и неспособны. Они не национальны, вот их несчастье и несчастье России. По рождению Русские, душой они давно инородцы. Именно с глубиной народной, с духом земли, какой создала история, у них нет родства. Им просто не интересна Россия как Россия—для них она лишь политический материал. Единственное соглашение, на какое они пойдут, это если уступят им власть, и непременно всю, целиком, без остатка...

Правительство выполнило честно долг свой. Оно созвало Думу, оно даёт ей возможность работать. Первым же актом новой работоспособной Думы оказалось громовое воззвание к бунту. Большинство Думы, конечно, не присоединилось к г. Церетели; оно и впредь не будет присоединяться к действиям, ведущим к роспуску. Дело, поверьте, хорошо будет сделано и меньшинством. Хитрая «оппозиция» поведёт себя «лояльно». Ведь это законное право—не давать согласия ни на один закон, предложенный правительством. Одновременно меньшинству будет предоставлено превратить всю Россию в один грандиозный митинг—с «неприкосновенным» г. Церетели на законодательной трибуне.

III.

10 Марта 1907 г.

(...)

Объявляя «осаду» власти, кадеты делают в сущности услугу правительству: они кладут конец неопределённому положению, более тягостному, чем война. Одна из причин слабости правительства—«инерция покоя». Веками избалованная слепым повиновением, повелевающая воля не хочет верить, что бунт серьёзен. Ей кажется, что всё это «ничего», «простые беспорядки», и в тысяче случаев склонны ограничиться полумерами. Кадеты возвращают сознание власти к суровой действительности. Когда объявлено нечто ужасное, как смерть - война, то положение упрощается донельзя. Выступает единственный мыслимый метод—оборона. Из всех видов войны осада самый ясный: отступать некуда, стало быть остаётся защищаться.

Как это ни странно, правительство наше до сих пор как будто не готово к революции. Хотя последняя у нас, подобно холере в Индии, в сущности идёт с незапамятных времен, держась в густых зарослях общества, загрязнённых веками, тем не менее взрыв эпидемии каждый раз застаёт правительство растерянным и изумлённым. Так было в революционную эпоху 60-х годов, так было во времена декабристов. А какая паника стояла в Петербурге в разгар Пугачёвскаго бунта! Это была наша «великая революция», неудачная, как почти всё у нас,—революция, вспыхнувшая тотчас после неудачно созванного при Екатерине парламента. Но пугачёвский бунт усмирялся победоносными екатерининскими войсками и в числе усмирителей был Суворов. Если бы тот же колоссальный бунт загорелся, как теперь, после пятнадцати поражений, после гибели флота и сдачи крепостей,—пугачёвщина имела бы, может быть, иной исход. Задушенная внешними победами, революция ушла в свои заражённые очаги—в то глубокое социальное и государственное неустройство, которое у нас всегда было. Правительство, вместо того, чтобы заняться деятельной чисткой гигантского болота,—каждый раз думало, что беда прошла и всё обстоит благополучно. Лишь теперь, как в Севастополе, почувствовав себя в «осаде», власть как будто просыпается и проявляет кипучую деятельность. В недели и месяцы навёрстывается то, что упущено десятилетиями и веками.

Как могучее средство самозащиты, правительство выдвинуло парламент. В ряду великих реформ парламент казался замыкающей цитаделью, чем-то вроде Малахова кургана. Естественна растерянность, раз видят, что и эта цитадель уже в руках осады. Нужно иметь мужество сознаться,—Г. Дума в руках революции. Остаётся, правда, Г. Совет, но пока это ведь «один призрак. Ошеломлённые неудачей Г. Думы, у нас не замечают ещё большей неудачливости Г. Совета. Это высокое учреждение хворает прямо старческим маразмом. Вместо того, чтобы сосредоточить в себе заветы нации, государственный опыт и волю,—Г. Совет впал в прострацию. Он отказался от всякой инициативы и питается крохами, падающими со стола революционной Думы. Неужели такою должна быть верхняя законодательная палата?

Крайняя неудачливость нашего парламента имеет один источник: революцию. Слишком уж «в чёрный день, в бесталанный час» родилась на свет свобода наша. Парламент вещь вообще спасительная и необходимая, но он чересчур запоздал появлением и введён не вовремя. Его нужно было учредить при Екатерине II, когда величие Петровых и Екатерининских побед вознесло авторитет верховной власти до высоты лучезарной, когда общество и народ были охвачены пламенным патриотизмом.

Если не при Екатерине, то превосходный момент для введения конституции была эпоха после Отечественной войны. Никогда Россия не была прославлена в мире более шумной славой, чем тогда. Её гегемония была признана бесспорной, она владычествовала в Европе—и, стало быть, во всём тогдашнем свете. Как ни тяжелы были жертвы отечества, отражение мирового завоевателя дало русскому народу высочайшее счастье национальной жизни—удовлетворение гордости. Хотя благороднейшие из знати и тогда болели сознанием государственного неустройства, но ведь этой же скорбью болел и сам император. Если бы он имел мужество отдаться лучшим своим мечтам,—несомненно, около «благословенного» его престола собрались бы, как дружина рыцарей, те же революционеры, те же декабристы,—и можно себе представить, какой патриотический и возвышенный вышел бы тогда парламент.

Вспомните Пушкина, его непоколебимое чувство веры в Россию. Тот же дух народный, дух древнего племени, сознавшего свою силу, одушевлял всю тогдашнюю интеллигенцию и всё, что было мыслящего в народе. В то героическое десятилетие возможен был парламент великодушный, который в тесном единении с вождём народным мог бы действительно вывести Россию на мировой простор. Увы, драгоценный момент этот был пропущен, момент неповторимый, как был пропущен выгодный момент—при Александре II, после всё же победоносной Восточной войны.

Бесполезно было бы вздыхать о прошлом. Следует трезво взвесить условия настоящего, как бы они ни были неблагоприятны. Только с ними нужно считаться, ни с чем другим. Удивляются, что первая Дума наша вышла революционной, а вторая—ещё более клонит к бунту. Но что же тут удивительного? Будьте уверены, третья Дума, если её не отсрочить надолго, выйдет такою же бунтовской. Ведь время, поймите, само время бунтовское. Чего же ждать от человеческих учреждений, охваченных духом времени?

Этот дух времени—род атмосферного электричества. Все погруженные в него тела невольно заряжаются положительно или отрицательно. Как в эпоху Возрождения подъём духа повернул к благородной древности все стороны жизни,—не только литературу, искусство, науки, но и нравы, и политические вкусы,—как реформация—кроме религии, охватила философию и политику,—так революция. Было бы странно ждать не революционного парламента в революционную эпоху. Хотели видеть его консервативным,—нужно было собирать его в годы консерватизма. Мудрое правительство конечно так и поступило бы, не умри слишком рано Пётр Великий, мы имели бы ещё двести лет тому назад консервативные палаты, вроде голландских, и из них понемногу, вместе с историей и развитием народным, сложился бы и прогрессивный парламент.

Истинное несчастье, что столь необходимое государственное преобразование мы откладывали целые века, вплоть до революционной катастрофы. Раз это случилось,—нужно принимать естественные последствия, каковы они есть. Правительство хорошо сделает, если отбросит иллюзии насчёт законопослушности Думы. Вообще Дума может быть не только законопослушной, но даже реакционной,—только в другое время. Схлынет революция—и мы будем иметь лояльный парламент,—но это будет через 10-15 лет, никак не раньше. До того же времени правительство хорошо сделает, как командир корабля, готовящийся к шторму. Раз правительство не сумело избежать бури, остаётся выдержать её. В эпоху бунта бунтует нечто большее, чем парламент,—бунтует народ.

На что консервативны такие устои общества, как армия, духовенство, дворянство, крестьяне-пахари,—но мы видим типических бунтарей среди офицеров, священников, князей-рюриковичей. Клонят к бунту некоторые камергеры, министры, начальники высшей полиции, полуграмотные мужики, полудикие инородцы. Ясно, что тут движение стихийное, и весь вопрос—в глубине его. К счастью народ, как океан, волнуется всегда с поверхности, и всегда ненадолго. Центральной власти, корабль которой хранит нечто священное, что выше всякой меры—жребий нации,—нужно, не теряя мужества, выдержать бурю. В сущности это не так страшно, океан поревёт и стихнет. Есть очень определенные условия, чтобы выйти из передряги.

Первое условие штормующего корабля—не пытаться идти против ветра. В разгар революции власть не только невольно, но по доброй воле должна идти впереди реформ. Г. Столыпин превосходно делает, настаивая на готовности правительства осуществить огромный круг законов, истинно-конституционных. Жаль, что поздно, но все действительные недостатки государственности нашей должны быть устранены.

Первый недостаток—синекура государственной службы, отсутствие над ней народного контроля. Этот недостаток будет устранён учреждением парламента. Правительство должно твёрдо стоять на том, что парламенты распустимы, но парламент не распустим. Сколько бы раз ни пришлось переизбирать представителей народных, само учреждение не подлежит отмене. Но, ставя парламент верховным органом реформы, власть обязана не допускать, чтобы он сделался верховным органом революции. Парламент только тогда парламент, когда он собрание лучших граждан, созванных для законодательства. При первом же серьёзном сомнении, что это не лучшие граждане и занимаются не утверждением законности, а разрушением её, их следует распустить.

В Пруссии и Японии первые парламенты были одинаково революционными. Нерастерявшейся власти там пришлось несколько раз подряд распускать палаты, пока народ не отрезвел, пока он не выслал более мирных граждан. Всего вероятнее, что и у нас придётся сделать то же. Но, распуская Думу, необходимо с величайшей твёрдостью продолжать реформу, т.е. вводить взамен несправедливых законов справедливые. Они уже вводятся, скоро они почувствуются населением и возымеют действие.

Умная политика есть искусство извлекать пользу из неблагоприятных обстоятельств. Собирая подряд революционные парламенты, власть должна не уставать пытаться приспособить их к своей работе. Пусть сейчас большинство Думы ведёт «осаду». Отбивая все приступы, разрушая наступление, власть должна быть готова к миру, и возможный момент последнего не должен быть пропущен. Неумолимое требование: «снять осаду!» должно быть первым,—любезная готовность к общению и сотрудничеству—вторым пунктом политики. После мрачной бури неизбежно наступает прекрасная погода—это должно давать власти мужество, скрепя сердце, ждать.

______________________________________________________________

Редактор - Игорь ДЬЯКОВ

Технический редактор - Алексей КОЛЧЕВ