- "Слишком сложных комбинаций на свете не бывает, или они чрезвычайно хрупки. Хитрость по плечу лишь великим дипломатам, у которых она опирается на грубую мощь таланта, как у Бисмарка, или на простую силу народную, хорошо подготовленную".
- "Доверие вещь серьёзная. Оно не даётся даром. Его нужно заслужить правдивостью, искренностью, прямотой,—как раз теми качествами, которых у кадет нехватка".
- "Если победит бунт, путём ли штурма, или осады,—то он внесёт в страну самую лютую из тираний—тиранию черни. Начнётся окончательный развал империи и, может быть, гибель нации".
3 марта 1907 г.
У революции есть своя гвардия—неучащиеся студенты, своя пехота—бастующие рабочие, своя артиллерия—«боевики», что орудуют бомбами и револьверами. Есть не то партизанские части, не то мародёры, называющие себя экспроприаторами. А недавно целая политическая партия объявила себя осадным корпусом. Предвыборный лозунг кадетов был такой: «стремительный штурм правительства заменить правильною осадой». Интересно, что разумеют кадеты под «осадой власти». До сих пор вся хитрая закладка траншей и мин, вся «тихая сапа» кадет сводится к тому, чтобы с одной стороны забегать к правительству, с другой—заигрывать с революцией. Притворяются мирной конституционной партией—и деятельно организуют «борьбу». Твердят о своей лояльности—и якшаются с террористами. Иной раз трудно сказать, против кого собственно ведётся тут осадная война. Чуть ли она не идёт на оба фронта. При помощи революции кадеты хотели бы одолеть правительство, чтобы, сделавшись правительством, одолеть революцию. Правильна ли эта стратегия? Во всяком случае, ей нельзя отказать в остроумии. Всякий план, впрочем, назовут гениальным, если в результате получится блестящий успех, и назовут глупым—в обратном случае.
Первая черта кадетской тактики—её крайняя сложность, вторая—недостаток политической честности. Уж очень они хитрят, господа кадеты, хитрят до смешного, забывая, что где тонко, там и рвётся. Слишком сложных комбинаций на свете не бывает, или они чрезвычайно хрупки. Хитрость по плечу лишь великим дипломатам, у которых она опирается на грубую мощь таланта, как у Бисмарка, или на простую силу народную, хорошо подготовленную. Едва ли эти данные у кадетов налицо. За несколько лет революции в этой партии что-то не выдвинулось замечательных людей. Пока нет ни одного великого, способного сосредоточить на себе всеобщее внимание. У кадетов нет определённого «вождя» и много лидеров, приблизительно одного роста. Все вместе они «число», каждый в отдельности—менее единицы. Если нет крупного таланта, то тем более нет за кадетами подготовленной народной силы. За ними не стоит ни возрождение идей, что в Англии и Франции было продолжением реформации, ни единство национальное, как в Германии и Италии. Наша своеобразная революция, похожая на бунт, революция, попирающая «права человека», революция разбоя, сбивающаяся на пугачёвщину,—явление, может быть, широкое, но вовсе не великое но существу. У неё нет данных, чтобы заразить величием людей посредственных, как это было в 1789 году. Кадеты из всех сил спешат овладеть революцией, чтобы изменить ей, но они, кажется, опоздали: она сама изменила им. Сколько бы они ни цеплялись за теперешнее народное движение, сколько бы ни раздували его, оно идёт уже мимо них. Весь трагизм хитрой механики в том, что как только в машине накопится немножко пару, он прежде всего рвёт хрупкий котёл и размётывает хитро прилаженные части. Революция уже теперь с презрением отворачивается от «либеральной буржуазии». Дайте силу—она раздавит её. Сколько бы ни пели кадеты, как бы ни гримировались,—конечно, они всего менее похожи на народ, и всего более—на буржуа.
В последние дни кадетская «Речь» заговорила о недостатке доверия к себе правительства. Припоминается по этому поводу Гладстон, который определил консерватизм, как «недоверие к народу, ограниченное страхом», тогда как либерализм есть «доверие, ограниченное благоразумием». Кадеты призывают к доверию, но опасный курьёз их положения в том, что они не встречают доверия не только справа, но и слева. Доверие вещь серьёзная. Оно не даётся даром. Его нужно заслужить правдивостью, искренностью, прямотой,—как раз теми качествами, которых у кадет нехватка. Чем, спрашивается, могла упрочить уважение к себе в глазах правительства партия, которая, назвав себя конституционно-монархической, не нашла ни слова осуждения террористам? Которая стала в первой Думе на революционный путь? Которая после роспуска Думы выступила с призывом неподчинения власти? Но допустим, что первый парламент—ошибка молодости. Хотя ошибки вообще плохая рекомендация, но в фальшь не ставятся. Спрашивается, что же такое произошло в новой Думе, чтобы недоверие к кадетам сменилось у правительства доверием? Может быть успокоительно то, что, отвергнув «стремительный штурм», кадеты деятельно занялись «осадой» власти? Но все понимают, что осадная форма революции для правительства гораздо опаснее штурма. Осада вовсе не есть мир. Осада есть война, менее рыцарская, чем открытый штурм, но столь же жестокая и беспощадная. Кадеты объявили блокаду власти, постепенный охват той древней цитадели, где до сих пор утверждён верховный авторитет нации. И при этом с наивным цинизмом они ждут доверия обороняющейся стороны!
Кадетские лидеры в самом деле ставят не весть в какую заслугу перед правительством, если обещают на декларацию г. Столыпина ответить «молчанием». Это будто бы уже такая уступка, что правительству остаётся почтительно капитулировать перед г. Милюковым. Но обещая «молчание», кадеты в то же время обстоятельно объясняют, что оно—отнюдь не знак согласия, а наоборот. Обещая не нарушать приличия в зале, они ещё твёрже решились добиваться того требования, которое выражается криками: «долой! в отставку!» Несмотря на то, что ни одна партия, ни весь парламент (обе палаты) не имеют права, согласно нашей конституции, даже поднимать вопрос об отставке правительства, кадеты не только ставят этот вопрос, но и считают его решённым. Лейб-орган партии заявляет наперёд, что как бы не сложилась парламентская работа, недоверие к кабинету г. Столыпина останется неизменным. Одновременно с этим жалуются, что правительство питает к ним недоверие. Не секрет, что и во время первой Думы, и теперь вожделенная мечта кадет—добиться власти.
Но одновременно с закидыванием всевозможных удочек с целью выловить хоть три портфеля,—чем же кадеты хотят приманить власть? Они из всех сил стремятся нашуметь, связав с собою революционные элементы Думы. Они заводят информационное бюро, они объединяются даже с крайними левыми в одну группу—в группу «оппозиции» (хороша «оппозиция»—с бомбами!), они готовы идти на всевозможные уступки пёстрому сброду товарищей, лишь бы не упустить своего главенства над ними.
Единства, конечно, нет, едва ли оно возможно, но кадеты уже восхищаются будто бы выяснившеюся солидарностью левых. По словам «Речи», левая Дума «обнаруживает необычайную сдержанность и готовность серьёзно работать. Дума, не проработав ещё и одного дня, будто бы блещет «работоспособностью». «Ещё не началась нормальная работа Думы, а «революционные» партии уже меняют спешно свою старую тактику, отказываются от прежних методов борьбы, готовятся использовать новые каналы». Значит, «борьба»-то всё-таки остаётся: вся разница, что вместо выгодного для власти стремительного штурма революционеры соглашаются использовать «новые каналы», прорытые кадетами. Добивающаяся доверия правительства партия не скрывает, что она становится организатором осады. Она собирает крайне разрозненные лагери социалистов-революционеров, социалистов-демократов, народных социалистов, трудовиков, Евреев, Татар, Поляков, Грузин. Всех их кадеты объединяют, дисциплинируют, обучают и из нестройных орд, не опасных для власти, делают опасными. За этот труд они требуют доверия к себе, и хоть два-три портфеля.
Правительство имеет основание сказать лукавой партии: если слабые вы были подозрительными, то, добившись влияния в Думе, вы только усилите необходимость глядеть за вами в оба. Вы предлагаете свое влияние в обмен на власть. Вы утверждаете, что только вы одни можете справиться с анархическими элементами, обуздать их, дисциплинировать, но на кого обрушится дисциплинированная вами рать? Вы обещаете «спокойную парламентскую работу», но не будет ли это работа разрушительнее открытого бунта? России нужно не то, чтобы парламент во что бы ни стало работал, а чтобы работа эта была полезная, т.е. мирная, лояльная, сообразованная с историей и справедливостью. Пока вы считаете власть «врагом народным», пока вы ведёте против неё «правильную осаду», организуя революцию, преобразуя её из хаоса в действительную силу,—до тех пор, знаете ли, не лучше ли вам поискать для себя доверия в другом месте?
К счастью для правительства, кадеты не пользуются доверием и «в другом месте». Их похвальба своей гегемонией в Думе—чистое хвастовство. На каком-нибудь крохотном вопросе—например, о соблюдении тишины в зале в день декларации—кадеты ещё в состоянии урезонить левых товарищей (да и то не всех, далеко не всех!). Чуть же будут затронуты основные вопросы реформы, «влияние» кадетское пойдёт прахом. Революционные партии не совсем безмозглы, —они понимают, что кадетская победа будет только их кадетскою победою, и что буржуазное правительство скрутит товарищей, пожалуй, покруче, чем растерянное «правительство погрома». Товарищи знают, что сами по себе кадеты бессильны, что они становятся воюющей стороной только овладев или правительством, или революцией. Но та революция, что зачинается у нас,—социальная революция,—вещь слишком грозная, чтобы пойти на услуги буржуазии. Как и в первой Думе, где кадет было почти половина,—не они подчинили себе революцию, а она их. Не профессора оседлали товарищей, а наоборот, они сами были оседланы и повезли на своём хребте чернь. Кадетской «гегемонии» в Думе в лучшем случае придётся царствовать, но не управлять. Кадеты будут представительствовать, говорить учёные речи, парадировать (*щеголять) где нужно, в сношениях с «врагом народным», а стратегия и тактика «борьбы» перейдут влево. Инструкторы революции, вместо того, чтобы, добившись власти, распустить дисциплинированную орду, сами будут упразднены за ненадобностью. В страхе перед этим упразднением им придётся занять рядовые места, слиться с революционерами в одну армию, которая бросит наконец «осаду» и вновь пойдёт «на штурм». Нет сомнения, что вторая Дума последует по стопам первой. Все попытки сделать её «работоспособной» могут иметь некоторый внешний успех, но никакого внутреннего. Подавляющее большинство Думы ведёт войну с властью, и как бы война ни называлась: «борьбою», «осадою», «штурмом»,—она должна кончиться поражением одной из сторон.
Если бы речь шла об уходе почтенного г. Столыпина, то о чём бы спорить? Наверное, он не считает себя спартанской царицей, из-за которой стоило бы длить кровавую войну. До сих пор, вместе с редким мужеством, наш премьер-министр обнаружил немало достойной скромности и уважения к государственным интересам. Если что удерживает его у власти, то, конечно, не смешной вопрос о самолюбии, о «тёплом местечке» и т.п. Дело идёт вовсе не о данном кабинете, не о бюрократии. Воюющая сторона с одной стороны—центральная, историческая власть в России, с другой—так называемая революция. Революцию составляет едва ли один процент русского населения, взбудораженного, охваченного опасной страстью. Когда кадеты поминутно подставляют вместо слова «революция»—«народ» и обратно, то делают этим самый смешной подлог, изумляющий лишь проворством рук, не более. Народ в смысле нации всегда нейтрален. Значительная часть его, неизмеримо большая, чем один процент,—стоит за древние установления, за престол, за освящённую историей социальную свободу, за собственность, за законность. В случае открытого боя верховная власть найдёт в тысячу раз больше приверженцев, чем теперь. Она найдёт против революционной гвардии—свою гвардию, против армии бунтарей—свою армию, против непомнящей родства черни—исторический народ, который не отдаст себя во власть озорникам. Всем ясно, что если победит старая власть, то это нимало не остановит государственной реформы. Самая жестокая из реакций не вычеркнет из жизни конституции, ибо она—плод убеждения самой власти и требование истории. Если же победит бунт, путём ли штурма, или осады,—то он внесёт в страну самую лютую из тираний—тиранию черни. Начнётся окончательный развал империи и, может быть, гибель нации.
__________________________________________________
Редактор - Игорь ДЬЯКОВ
Технический редактор - Алексей КОЛЧЕВ