НЕ родись красивой 2 - 14.
Лёля возвращалась в эвакуационный пункт почти бегом.
От вокзала до бывшего Дома культуры было не так уж далеко, но эта дорога показалась ей бесконечной. За спиной оставались Зоя Семёновна, Ольга, Петя, Маша, Ванечка, Маруся — сидящие среди узлов, чужих ног, плача, духоты, среди людей, которым всем надо было спасаться и всем не хватало места.
В эвакуационном пункте её встретили нерешенные вопросы.
На секунду ей захотелось закрыть уши руками. Но жизнь не давала передышек. Требовала решений. Ольга опять оказалась в водовороте дел, проблем, поиска ответов.
Она сновала из комнаты в комнату, распоряжалась, поднимала, укладывала, записывала, уговаривала. Но внутри, под всей этой суетой, как раскалённый уголь под золой, лежала одна мысль: что на вокзале? Она обещала себе, что сейчас решит все вопросы и сходит. Но хлопотам не было конца.
Уже вечером не выдержала.
— Анна Степановна! — позвала она воспитателя.
Та смотрела внимательно.
— Я на вокзал. Ненадолго.
— Ольга Ивановна, куда же вы? Тут же…
— Знаю. Я быстро. Если прибудет новая партия — в зал не вести, сначала осмотр. Каша на плите. Больную девочку поить каждые полчаса. Мальчика без имени не выпускать во двор, он убежать хочет.
— Да как же я всё…
— Как-нибудь.
Анна Степановна посмотрела ей в лицо и вдруг всё поняла.
— К своим?
Лёля кивнула.
— Бегите, — сказала няня уже мягче. — Только возвращайтесь.
— Вернусь.
Она снова бежала.
К вокзалу.
Вечерний Никольск был тревожный и пыльный. Улицы не пустели. На станции стоял гул.
На вокзале было душно, тесно, страшно.
Лёля с трудом протиснулась внутрь. На полу сидели люди, и нужно было всё время смотреть под ноги, чтобы не наступить на чью-нибудь руку, на вещи. Кто-то ругался, кто-то молился, кто-то спал прямо сидя, привалившись к стене. Паровозный дым проникал через открытые окна, смешивался с запахом людей, молока, пыли, детской мочи.
— Пропустите, — говорила Лёля. — Пропустите, пожалуйста.
Протискивалась дальше, высматривая знакомые лица.
Увидела Петю. Он сидел у стены, на узле, с Марусей на руках. Малышка спала, уткнувшись ему в грудь, и Петя держал её неумело, но бережно, как хрупкую посуду. Лицо у него было усталое, бледное. Глаза — взрослые, слишком взрослые.
Рядом на полу сидела Маша. Уже не спрашивала ничего. Просто привалилась к Зое Семёновне боком, держала её за руку и смотрела перед собой пустым, измученным взглядом. У Ольги на коленях спал Ванечка, весь горячий от духоты, с мокрыми волосами у лба.
Зоя Семёновна первой увидела Лёлю.
— Оля…
Маша подняла голову, но даже не бросилась сразу. Сил не осталось. Только губы её дрогнули.
— Мама…
Лёля опустилась перед ней на колени прямо на грязный вокзальный пол.
— Машенька моя.
Девочка вцепилась в неё обеими руками и заплакала тихо-тихо, без прежнего крика.
— Я думала, ты не придёшь.
— Пришла.
— А поезд?
Лёля посмотрела на мать.
Зоя Семёновна покачала головой.
— Не было.
— Совсем?
— Был один состав, — сказала Ольга глухо. — Но не туда. И уже битком.
Лёля села рядом с ними на краешек узла. Ноги вдруг перестали держать.
Зоя Семёновна устало провела рукой по лицу, продолжила:
— Ты даже не представишь, как кричали. Плакали. Женщина мальчика в окно передала, а сама осталась на перроне. Он кричал: «Мама!» — а поезд уже дёрнулся. Потом его вроде обратно вытолкнули. Я не знаю… там всё смешалось.
Маша вдруг прошептала:
— Там девочку потеряли.
Лёля повернулась к ней.
— Какую?
— Маленькую. В красном платке. Она плакала. Её мама кричала.
Петя тихо сказал:
— Потом нашли.
— Нашли? — быстро спросила Лёля.
Он кивнул.
— У лавки. Она под лавку залезла.
Маша снова заплакала.
— А если бы меня потеряли?
Лёля прижала её к себе.
— Не потеряли бы.
Петя вдруг поднял глаза.
— Я держал её.
В голосе его не было гордости. Только усталость.
Зоя Семёновна посмотрела на него с такой жалостью, что у Лёли дрогнуло сердце.
— Он весь день держится, — сказала мать. — Молчит, помогает, Марусю держал, за Машей смотрел. А сам ведь тоже ребёнок.
Петя отвернулся.
— Я нормально.
— Нормально, — ласково сказала Зоя Семёновна. — Только губы белые.
Лёля протянула руку, коснулась его щеки.
— Петя, ты ел?
— Немного.
— Что?
— Хлеб.
Лёля повернулась к Ольге.
— У вас вода есть?
— Почти кончилась. Я ходила, но там очередь. Ваня плакал, я не могла долго.
Лёля встала.
— Я принесу.
— Оля, ты сама…
— Я принесу.
Она вернулась с кружкой воды и ещё одной жестяной банкой, которую выпросила у дежурной. Дети пили по очереди. Маша жадно, захлёбываясь. Петя сначала дал Марусе, потом Ване.
— Пей сам, — сказала Лёля.
— Я потом.
— Сейчас.
И вдруг, когда сделал несколько глотков, глаза у него наполнились слезами. Он тут же отвернулся, но Лёля заметила.
— Петенька…
— Ничего, — сказал он быстро. — Просто устал.
— Иди ко мне.
— Мам…
— Иди.
Он опустился рядом, и она обняла его одной рукой, другой всё ещё держа Машу. Петя сперва напрягся, будто не хотел показывать слабость, потом всё-таки прижался к ней плечом.
— Я не знал, что делать, — прошептал он. — Когда все побежали к поезду. Я Машку держал, а Ваня упал, а тётя Оля с Марусей… Там все кричали.
— Ты всё правильно сделал.
— Я боялся её потерять.
— Не потерял.
— А если опять будет посадка?
— Держитесь вместе. Все за руки. Слышишь?
Он кивнул.
На перроне снова что-то объявили.
Толпа мгновенно шевельнулась. Люди подняли головы. Кто-то вскочил.
— Поезд?
— Куда?
— Пускают?
Гул пошёл по залу, как волна. Женщины хватали детей, поднимали узлы. Маша вцепилась в Лёлю.
— Мама…
Зоя Семёновна устало сказала:
— Вот так весь день. Каждый шорох — и все бегут.
Лёля поднялась, прислушалась. Объявление повторили, но слова тонули в шуме. Потом кто-то крикнул:
— Не пассажирский! Грузовой!
Толпа осела. Кто-то выругался.
Ольга закрыла глаза.
— Так невозможно.
— Возможно, — сказала Зоя Семёновна. — Люди и не такое теперь могут.
Народ не убывал. Прибывал. Даже ночью.
Лёля вдруг почувствовала страшную ясность: вокзал — это тоже эвакуационный пункт, только без стен, без порядка, без списков, без начальника, без возможности уложить всех. Здесь люди не жили, а застряли между прошлой жизнью и возможным спасением. И никто не знал, кто успеет сесть в поезд, а кто останется.
— Я попробую узнать через РОНО, — сказала она. — Может, будет организованная отправка.
Маша сразу заплакала:
— Ты опять уходишь?
Лёля села перед ней.
— Машенька, я должна.
— Нет!
— Послушай меня. Если я останусь здесь просто сидеть, я ничего не сделаю. А если пойду — может, узнаю про поезд. Может, добьюсь мест. Понимаешь?
— Не понимаю!
— Я знаю.
— Я хочу с тобой!
— Я тоже хочу с тобой.
Маша, услышав это, вдруг затихла. Посмотрела на мать недоверчиво.
— Правда?
— Правда. Больше всего на свете. Но сейчас нужно потерпеть.
Девочка всхлипнула.
— Я устала терпеть.
Лёля прижала её.
— Я знаю. Ещё чуть-чуть.
Зоя Семёновна тихо сказала:
— Иди, Оленька. Мы тут не пропадём.
— Мама…
— Иди.
Ольга тоже кивнула. Лёля наклонилась к ней.
— Ты сама как?
Ольга улыбнулась так устало, что улыбка была почти болью.
— Как все.
— Держись.
— Держусь.
Лёля поцеловала Марусю в лоб, погладила Ваню, обняла Петю и Машу. Петя не плакал, но крепко сжал её руку.
Лёля ушла с вокзала уже в темноте.
Шла обратно к Дому культуры, а в ушах стоял вокзальный шум: объявления, плач, крики, стук колёс, Машино «мама», Петькино усталое «я нормально». И с каждым шагом ей казалось, что она оставляет своих детей не на вокзале, а на краю пропасти.
Утром она поспешила в РОНО.
Она вошла в кабинет без стука. Надежда Петровна за столом подняла голову — усталая, с красными глазами.
— Ольга Ивановна, вы опять?
— Опять.
Лёля положила перед ней папку.
— Детей надо отправлять. Как можно скорее.
Женщина посмотрела на папку, потом на Лёлю.
— Куда?
— Куда дадут. В любой детский дом, в любой тыловой район. Только подальше отсюда.
— Вы думаете, я против?
— Я думаю, что если мы будем ждать, у нас дети начнут болеть от тесноты и плохого содержания.
Женщина поморщилась.
— Вы преувеличиваете.
— Нет.
Лёля говорила тихо, но так, что спорить с ней было трудно.
Продолжение.