Почти сто лет читатели открывают роман с одной уверенностью: Воланд — это дьявол. Сатана. Тёмная сторона мироздания. Но если приглядеться — образ куда сложнее. И куда древнее.
Булгаков не придумывал злодея. Он собирал его по частям — из германских саг, скандинавских мифов, гётевской драмы, иудейских текстов. Каждый персонаж свиты — не просто колоритный помощник, а слепок из нескольких культур сразу. И именно это делает роман живым спустя столетие.
Начнём с самого загадочного.
Имя «Воланд» в романе не случайно. В «Фаусте» Гёте Мефистофель называет себя этим словом — в оригинальном немецком тексте, который в русских переводах обычно опускают. Булгаков читал Гёте в оригинале и этот след оставил намеренно.
Но Воланд — не просто Мефистофель в новом обличье. Куда больше общего у него с германо-скандинавским богом Одином. Имя «Вотан» — одно из имён Одина — звучит пугающе похоже на «Воланд». Когда Иван Бездомный и Берлиоз пытаются угадать, откуда загадочный иностранец, тот отвечает уклончиво: «Я-то? Пожалуй, немец».
Это не случайная реплика. Это подсказка.
Один был одноглаз: левый глаз он отдал хозяину подземного источника в обмен на дар всеведения. У Воланда глаза разного цвета — зелёный и чёрный, «мёртвый». Два глаза, но один из них — уже за пределом живого мира. В зелёном сверкают золотые искорки — намёк на несметные богатства, которыми владеет и Один через своё золотое кольцо Драупнир.
Хромота Воланда отсылает к другому образу — падшему Люциферу, сброшенному с небес. Скарабей на груди — к египетскому культу загробного мира, где жук-скарабей символизировал переход между жизнью и смертью.
Один персонаж. Три цивилизации.
Теперь о Коровьеве — и здесь история делает кое-что интересное.
В конце романа этот шут и балагур неожиданно преображается. Фиолетовый рыцарь с мрачным, никогда не улыбающимся лицом — это не тот Коровьев, которого мы знали. Воланд объясняет: когда-то рыцарь неудачно пошутил о свете и тьме. И поплатился за это. Но счёт его, как сказано, уплачен.
Исследователи спорят о прообразе. Одна версия указывает на ацтекского бога Уицилопочтли — бога войны, которого в легендах о Фаусте называли приспешником сатаны. Берлиоз и Бездомный упоминают его в самом начале романа — как будто случайно.
Другая версия — средневековый трубадур Гийом Тудельский, автор каламбура о «тьме, породившей свет». Именно такая шутка о свете и тьме, по сюжету, и стоила рыцарю его облика.
Есть и третья нить — немецкий писатель Гофман. Не только в созвучии «Фагот — Гофман», но и в характере: ёрничество, двойственность, карнавальная маска поверх трагедии. Кот Бегемот, неотступно следующий за Коровьевым, мог быть вдохновлён гофмановским котом Мурром — литературным персонажем, который вёл дневник и рассуждал о природе искусства.
Гелла — персонаж, которому уделяют меньше всего внимания. Зря.
Рыжие волосы — в народной традиции метка потустороннего. Зелёные «русалочьи» глаза и запах сырости, сопровождающий её появления, вписывают образ в славянскую мифологию об утопленницах. Кривая шея с багровым шрамом отсылает к «Фаусту» Гёте — в сцене Вальпургиевой ночи появляется Медуза с «нитью красной» на шее: след меча, которым Персей отрубил ей голову.
А имя «Гелла» созвучно скандинавскому «Хель» — повелительнице мира мёртвых, чьё тело, по описаниям в мифах, было наполовину синим, наполовину белым, с пятнами тления. Когда Гелла появляется перед Римским, на её груди — именно такие пятна.
Три мифологии в одном второстепенном персонаже. Булгаков не размениваясь на простое.
Бегемот в христианской традиции — демон плотских желаний и чревоугодия. Существо с животным обликом, способное перевоплощаться в человека. В средневековом трактате Михаила Орловой описан случай, когда из одержимой монахини был изгнан бес именно с этим именем.
Почему кот? Потому что чёрная кошка — один из старейших символов дьявольского пособничества в европейской культуре. В Средние века инквизиция истребляла чёрных котов как «фамильяров» ведьм. Этот предрассудок оказался живучим — суеверие о чёрной кошке, перебегающей дорогу, живо до сих пор.
Азазелло в иудейской традиции — это падший ангел, демон пустыни. Само слово «азазель» обозначало древний ритуал с козлом отпущения: животное отправляли умирать в пустыню, унося на себе человеческие грехи.
У булгаковского Азазелло — левый глаз с бельмом, рыжие волосы и периодическая хромота. Внешность повторяет логику всей свиты: физические изъяны как метка нечистой силы, неполноценность тела как символ изгнанности из мира живых.
В романе он выполняет карательную функцию: отправляет Лиходеева в Ялту, расправляется с Поплавским, приносит Мастеру и Маргарите отравленное вино, застреливает барона Майгеля. Майгель, гибель которого становится жертвой праздничной ночи — буквально козёл отпущения, как и требует его имя.
И наконец, Маргарита.
Булгаков прямо намекает: она — далёкий потомок французской королевы Маргариты Наваррской. Кровь, которой омывают Маргариту перед балом, символически отсылает к крови Варфоломеевской ночи — той самой ночи, когда на свадьбе Маргариты Наваррской католики устроили резню гугенотов. История французской королевы и судьба булгаковской героини рифмуются через этот образ насилия, предшествующего празднику.
Французская Маргарита покровительствовала поэтам и писателям. Её московская тёзка — покровительница Мастера.
А в гётевском «Фаусте» Маргарита — несчастная возлюбленная главного героя. Мастер, подобно Фаусту, заключает договор с тёмными силами ради того, чтобы быть рядом с любимой.
Назовём вещи своими именами: Булгаков не писал роман о дьяволе. Он писал о том, что человеческие пороки — трусость, жадность, чинопочитание, предательство — не нуждаются в дьяволе. Они существуют сами по себе. Воланд со свитой лишь проявляют то, что уже есть.
Вся свита — это зеркало. Каждый персонаж собран из фрагментов разных культур не потому, что Булгаков хотел блеснуть эрудицией. А потому что человеческие слабости универсальны. Они одинаковы в Скандинавии и в Иудее, в античном Риме и в советской Москве.
Роман пережил запреты, цензуру, десятилетия в рукописи. Его дописывали, когда автор уже не мог держать ручку. Михаил Булгаков работал над ним двенадцать лет — и так и не завершил окончательно. Первая публикация состоялась лишь в 1966 году, через двадцать шесть лет после его ухода.
Это не случайность. Это закономерность: книги, которые говорят правду о человеке, всегда выходят с опозданием.
Но они выходят.