Третьяков: отдал городу 1276 картин даром — а себе берёг одну сигару в день

Картину он купил раньше, чем её увидела публика. Художник ещё развешивал холсты к открытию выставки, а в углу лучшей работы уже белела наклейка: «Собственность П. М. Третьякова». Москва, начало 1870-х. Этот молчаливый человек в одном и том же сюртуке скупал русскую живопись целыми залами — и тратил состояния так, будто покупал хлеб.

Через двадцать лет он отдаст всё это городу. Бесплатно. А себе не оставит даже своего имени на вывеске.

Звали его Павел Михайлович Третьяков.

Третьяков прижимает белую наклейку к углу картины в золочёной раме — на ней «Собственность П. М. Третьякова», и куплена она была раньше, чем её увидела публика

Купец, который боялся балов

Он родился в 1832 году в купеческой семье в Замоскворечье и всю жизнь оставался купцом до мозга костей. Вместе с братом Сергеем поднял льняную мануфактуру — дело шло, деньги шли, капитал рос.

Тлеющая сигара в латунной пепельнице и приходная книга на столе — эта сигара в день была единственной роскошью, что он себе позволял

Но в нём не было ничего от того купца, каким его рисуют в водевилях. Ни размаха, ни кутежей, ни цыган. Третьяков избегал балов. Не выносил, когда о нём говорили. Годами носил один и тот же сюртук одного кроя, одно пальто, одну широкополую фетровую шляпу — дочь потом вспоминала это как семейную деталь.

Единственная роскошь, которую он себе позволял, — сигара в день. Одна.

За долгое холостяцкое молчание друзья прозвали его Архимандритом. Он женился только на тридцать четвёртом году — на Вере Николаевне, двоюродной сестре Саввы Мамонтова. И прожил с ней ровно столько же, сколько холостяковал, — тридцать три года, до самой смерти.

Дом, в который пускали всех

Главным адресом его жизни стал дом в Лаврушинском переулке. Сначала картины висели в жилых комнатах, среди детских голосов и запаха обеда. Потом холстов стало столько, что к дому пришлось пристраивать залы — отдельные, специально под собрание.

Простые посетители с улицы разглядывают увешанные картинами стены — купец пускал сюда любого, когда слова «музей русского искусства» в Москве ещё не было

И вот что не укладывалось в голове у современников: к этим картинам Третьяков пускал посторонних. Не гостей — любого. Дом богатого купца, по сути, превращался в публичный музей, когда самого слова «музей русского искусства» в Москве ещё не существовало.

Он покупал не то, что модно, а то, во что верил. Поддерживал передвижников, ездил к художникам в мастерские, торговался, спорил, заказывал портреты людей, которыми гордилась Россия, — Толстого, Достоевского, Тургенева. Он собирал не картины. Он собирал лицо нации, пока оно ещё было живым.

Император Александр III, говорят, выходил из себя, когда видел на лучших работах передвижных выставок ту самую пометку — «Собственность П. М. Третьякова». Лучшее снова ушло купцу. Снова не в казну, а в Лаврушинский.

Восемь лет, которые он не пережил до конца

А потом в этот тихий дом пришло горе, которое деньгами не закрывается.

Третьяков платком стирает пыль с угла картины — в тот год от скарлатины умер его восьмилетний Ваня, и он стал не копить, а отдавать

Любимый сын, восьмилетний Ваня, мальчик нежный и одарённый, заболел. Скарлатина. Медицина того века была бессильна. Его не стало.

Отец, который умел молчать обо всём, замолчал ещё глубже. Он по-прежнему ходил в галерею, по-прежнему стирал пыль с холстов носовым платком, доставая его из кармана сюртука. Но что-то в нём в тот год погасло и больше не зажглось.

И вот здесь — самое странное в этой истории. Человек, потерявший сына, не стал собирать состояние для оставшихся. Он стал отдавать.

Подарок, от которого опешила вся Москва

В 1892 году умер брат Сергей, тоже собиратель. И Павел Михайлович подал заявление в Московскую городскую думу.

Третьяков передаёт сложенный документ изумлённым думским чиновникам — этой бумагой он отдавал городу даром 1276 картин и весь дом в Лаврушинском

Он передавал городу всё. Своё собрание и собрание брата. Вместе с домом в Лаврушинском.

Цифры, от которых у думских гласных перехватило дыхание: 1276 картин, 471 рисунок, десять скульптур русских мастеров и ещё 84 работы европейцев. Целая художественная вселенная, на которую ушли десятилетия и состояния, — отдавалась даром. Городу. Навсегда. Чтобы любой человек с улицы мог войти и смотреть бесплатно.

Когда галерею торжественно открывали как городскую, самого дарителя в Москве не было. Он уехал с семьёй на полгода. Не выносил, когда хвалят.

Александр III хотел пожаловать ему за это дворянство. Третьяков отказался. Сказал чиновнику, приехавшему с вестью, коротко: «Я купцом родился, купцом и умру».

Дворянство он не взял. А полтора миллиона рублей живописи — отдал.

«Берегите галерею»

Последние годы он жил так же тихо, как всё перед этим. У постели больной жены однажды признался в том, в чём не признавался никогда: «Я всю жизнь не мог решить, что мне дороже — галерея или ты. Теперь я вижу, что ты мне дороже».

Исхудавший Третьяков лежит на подушках, у изголовья масляная лампа — последними его словами были не о деньгах, а «Берегите галерею»

В декабре 1898 года Павел Михайлович съездил по делам в Петербург, вернулся в Москву — и слёг. Сердце сдавало.

Его последние слова были не о деньгах, не о семейном капитале, не о собственном имени.

Он сказал: «Берегите галерею».

Жена пережила его на три месяца.

Сегодня в Лаврушинский переулок каждый день идут тысячи людей. На фасаде — слово «Третьяковская». Имя, которое он сам так и не разрешил выбить ни на одной вывеске при жизни, осталось на главном музее русского искусства — потому что отнять его уже было невозможно. Купец, который берёг одну сигару, отдал народу всё остальное.

Читайте также

Александр Македонский: шесть дней его тело не разлагалось — и врачи не понимали почему

Зоя Космодемьянская: босиком по снегу четыре часа — и ни одного имени

Лиза Чайкина: 23 года, имя «Иванова» — и одно слово, выдавшее её