Его называли «улыбающимся генералом». За тридцать два года он так и не научился говорить на публике без бумажки — но этого и не требовалось. Достаточно было улыбнуться.
21 мая 1998 года в джакартском президентском дворце собрались чиновники и репортёры. Пахло потом и кондиционированным воздухом. 76-летний президент Сухарто в сером повседневном костюме поправил микрофон, выудил из кармана очки, взял у помощника заготовленный текст. Камеры транслировали происходящее на всю страну.
Он улыбнулся — мягко, почти застенчиво, как улыбался три десятилетия подряд. А затем произнёс слова, которых от него никто не ждал: «Я прошу прощения за свои ошибки». Страна замерла у телеэкранов. Через десять минут всё было кончено. Сухарто пожал руку своему преемнику, кивнул судьям и вышел в коридор — навсегда. В государственном телеэфире снова заиграла поп-музыка.
Человек, которого называли «отцом индонезийского развития», перестал быть президентом. Но история его падения началась не в мае 1998-го. Она началась гораздо раньше — в деревне, где не было ни воды, ни электричества.
Мальчик из Кемусу
В 1921 году в деревушке Кемусу близ Джокьякарты, в самом сердце яванской культуры, в семье бедного крестьянина родился мальчик. Его назвали Сухарто. Дом — стены из плетёного бамбука, земляной пол. Родители развелись, когда ему не было и двух лет. Дальше — бесконечная череда переездов: от одних родственников к другим, от одних приёмных родителей к следующим.
Мать выходила замуж трижды, и по деревне пополз слух: мальчишка — незаконнорожденный сын какого-то богатого китайца. «Эй, Сухарто, сколько у тебя отцов?» — дразнили его деревенские дети. Этот вопрос застрял в нём занозой. На всю жизнь.
Одно из самых сильных впечатлений детства — время, проведённое у Вирьятмо, местного дукуна, то есть знахаря и знатока яванской мистики. От него мальчик впитал то, что потом назовут его «фирменным стилем»: умение облекать грубую силу в туманные намёки, символы, намёки на высшие силы. Много позже его станут сравнивать с далангом — кукловодом традиционного яванского театра теней. Но это будет потом. А пока — окончание деревенской школы, короткая служба в банке и решение, изменившее всё: в 1940 году 19-летний Сухарто записывается в колониальную армию Голландской Ост-Индии.
Путь наверх
Дальше — калейдоскоп. 1942-й: японская оккупация. Сухарто, к тому моменту сержант, вступает в японскую милицию. 1945-й: независимость Индонезии, война с голландцами. Сухарто — уже в национальной армии, быстро растёт в званиях. Март 1949 года: именно его отряд отбивает у голландцев Джокьякарту — этот эпизод станет его военной легендой.
К началу 1960-х он — бригадный генерал, командующий стратегическим резервом армии. А Индонезия — пылающий континент. Страна поляризована до предела. Президент Сукарно, харизматичный оратор и «отец нации», дрейфует влево, заигрывая с коммунистами. Коммунистическая партия Индонезии — три миллиона членов, крупнейшая в мире после Китая и СССР. Армия скрипит зубами. Воздух наэлектризован.
А затем наступает ночь на 1 октября 1965 года.
Группа военных заговорщиков убивает шестерых армейских генералов. Их тела сбрасывают в колодец. Сухарто, которого заговорщики почему-то обходят стороной, берёт командование на себя и к вечеру подавляет мятеж. Версия армейского руководства однозначна: за переворотом стоит компартия.
Что было на самом деле — до сих пор предмет споров. Но последствия не заставили себя ждать. По стране прокатывается волна насилия, которую сложно описать без содрогания: армия, мусульманские ополченцы и просто соседи убивают коммунистов и «сочувствующих». Оценки погибших разнятся от 80 000 до миллиона человек. Тюрьмы переполнены. Десятки тысяч — без суда, на годы, на десятилетия.
Сукарно отстранён от власти и до самой смерти в 1970 году живёт под домашним арестом. В марте 1967 года парламент назначает Сухарто исполняющим обязанности президента. Через год он становится полноправным главой государства. На тридцать два года вперёд.
Улыбающийся генерал
Режим назвали «Новым порядком». Внешне всё выглядело почти респектабельно: Сухарто немедленно закончил конфронтацию с Малайзией, вернул Индонезию в ООН, стал одним из отцов-основателей АСЕАН. Экономика, доставшаяся ему в руинах, начала оживать. В страну потекли западные инвестиции. Индонезию называли «азиатским тигром».
Сухарто улыбался.
Но у этой улыбки была и другая сторона. Любое инакомыслие пресекалось — где подкупом и кооптацией, а где и прямым насилием. Выборы проводились раз в пять лет, и результаты были «откалиброваны» заранее — журнал Time однажды подсчитал, что победные проценты голкаровской партии власти предсказывались с точностью до запятой. Пресса знала, о чём нельзя писать. Университеты кишели агентами военной разведки. Студенческая политическая активность была запрещена ещё в 1970-х.
На окраинах империи было ещё страшнее. В Ачехе — война. В Папуа — война. В Восточном Тиморе, аннексированном в 1975 году, — почти четверть века оккупации, стоившей жизни почти ста восьмидесяти тысячам человек.
А рядом с генералом, улыбаясь, богатела семья.
Жена Сухарто, мадам Тьен, происходившая из мелкой аристократии, смотрела на бизнес просто: на Яве издавна считалось, что в трудные времена благородная женщина может немного подзаработать, чтобы сохранить достоинство мужа. «Немного» — это мягко сказано. Дети и внуки президента контролировали ключевые отрасли экономики. Фонд «Суперсемар», задуманный как благотворительный, превратился в гигантский пылесос: госкомпании и частные корпорации обязаны были перечислять туда средства, а оттуда деньги уходили в бизнесы, связанные с президентской семьёй. По данным Transparency International, семейство Сухарто за три десятилетия аккумулировало миллиарды долларов.
Всё это работало, пока работала экономика. А потом она остановилась.
Июль 1997-го: цунами
Азиатский финансовый кризис начался в Таиланде, но самый сокрушительный удар нанёс по Индонезии. Рупия рухнула: с 2 700 за доллар до почти 16 000. Компании, бравшие кредиты в долларах, оказались банкротами. Банки закрывались. Цены на рис взлетели на 36 процентов. ВВП в 1998 году упал больше чем на 13 процентов — сильнее, чем в Таиланде и Корее вместе взятых.
В марте 1998 года Сухарто в седьмой раз избрался на пост президента. Ему было 76. Казалось, этот ритуал будет длиться вечно. Но что-то уже трещало по швам.
В начале мая правительство объявило о сокращении топливных субсидий — по требованию МВФ. Джакарта встала в пробках: весь город выстроился в очереди за бензином.
А потом на улицы вышли студенты.
Сначала — робко. Несколько десятков человек у захудалого университета на юге Джакарты. Журналисты, сидевшие на крыше соседнего здания, не ждали ничего особенного: студенческое движение в Индонезии было раздавлено десятилетия назад. Но вдруг кто-то поджёг портрет президента. Оскорбление его изображения считалось серьёзным преступлением. Атмосфера сгустилась. Полетели камни. Полицейские вскинули винтовки — сперва в воздух, потом в толпу. Первые раненые — резиновыми пулями. Пока не смертельно.
Но это был лишь пролог.
Через несколько дней в Соло, на Центральной Яве, полиция забила протестующего до смерти. Он стал первым погибшим.
А 12 мая 1998 года всё рухнуло окончательно.
Четыре выстрела в «Трисакти»
Университет «Трисакти» в Западной Джакарте считался «элитным» — здесь учились дети бизнесменов и военных. Ходила шутка, что студенты «Трисакти» выходят на протест, только приведя в порядок макияж. Но в тот день всё было иначе.
Около шести тысяч студентов, преподавателей и сотрудников собрались на парковке кампуса. Затем вышли за ворота, перекрыли платную автостраду к аэропорту. Полицейские в полной экипировке выстроились напротив. Атмосфера была почти расслабленной — кто-то из студентов даже вставлял цветы в оружейные стволы.
Потом что-то пошло не так.
Солдаты открыли огонь. Не резиновыми пулями — боевыми. Четыре студента — Эланг Мулиа Лесмана, Хери Хертанто, Хафидин Роян и Хендриаван Сие — остались лежать на ступенях административного корпуса. Ещё десятки были ранены.
Мать Эланга рыдала над его телом в больнице: «Ты же говорил, что просто идёшь на экзамены!»
Этот день стал точкой невозврата. Весть о расстреле разнеслась мгновенно. И Джакарта взорвалась.
Майский пожар
То, что началось после «Трисакти», назвали «майскими беспорядками 1998 года». Но слово «беспорядки» здесь — как плевок в лицо погибшим. Город горел. Торговые центры, банки, автосалоны — всё, что символизировало богатство «нового порядка», — подверглось разгрому и поджогам. В огне в торговом центре «Клендер» погибли, по разным данным, до двухсот человек.
Студенты тем временем заняли здание парламента. Тысячи людей. Они сидели на газонах, на ступенях, на крыше. Армия не решалась стрелять — после «Трисакти» это означало бы полномасштабную гражданскую войну.
Сухарто попытался маневрировать. Пообещал реформы. Пообещал новые выборы. Пообещал не выставлять свою кандидатуру в следующий раз. Но слова больше не работали.
Решающий удар нанесли не студенты, а его собственное окружение. Спикер парламента Амин Раис, ещё недавно союзник, публично призвал президента уйти. Четырнадцать министров кабинета подали в отставку. Военные колебались. Вечером 20 мая командующий вооружёнными силами генерал Виранто заявил, что армия «поддерживает и приветствует отставку президента». Это был конец.
Утро 21 мая
Церемония заняла меньше десяти минут.
Сухарто зачитал заявление — сбивчиво, глядя в бумагу. Передал микрофон вице-президенту Бухаруддину Юсуфу Хабиби, своему верному технократу, которого называл «мой маленький профессор». Судья поднял Коран над головой Хабиби — и тот стал третьим президентом Индонезии.
Затем Сухарто улыбнулся, обошёл строй судей, пожал каждому руку, отдал честь собравшимся. И вышел.
Никаких речей на прощание. Никаких оправданий. Только слова, записанные в официальном заявлении: «Я прошу прощения за свои ошибки. Я надеюсь, что индонезийская нация будет жить вечно».
Улицы взорвались ликованием. Студенты, занявшие парламент, плакали от счастья. Но радость была недолгой.
Потому что наследие — оно не исчезает вместе с человеком.
Финал: кукловод уходит
Сухарто умер в январе 2008 года, не дожив до суда. Уголовное дело о коррупции — хищении полутора миллиардов долларов через тот самый фонд «Суперсемар» — прекратили за два года до его смерти: врачи сказали, что 86-летний старик, перенёсший несколько инсультов, не может предстать перед судом. Гражданский иск рассматривали уже посмертно. Судья постановил, что фонд должен вернуть государству сто десять миллионов долларов — примерно четверть от пропавшей суммы. Но личной ответственности президента он не установил: решения принимал совет фонда, а не он лично.
Тень Сухарто накрыла Индонезию надолго. Голкар, его партия, до сих пор входит в правящие коалиции. Дети и внуки сохранили бизнес-империи. Военные — своё влияние. А жертвы репрессий 1965 года и их потомки — до сих пор отлучены от госслужбы и многих профессий. Двадцать миллионов человек, по некоторым оценкам, всё ещё несут на себе стигму «детей и внуков коммунистов».
Но кое-что всё-таки изменилось навсегда. После 1998 года в Индонезии прошли первые свободные выборы. Появилась свободная пресса. Провинции получили автономию. Восточный Тимор — независимость. Страна, которую тридцать два года вёл за руку улыбающийся кукловод, училась ходить сама.
Что остаётся от человека, правившего дольше, чем жили многие его подданные? Экономический рост — и горы трупов. Технологические институты — и цензура в университетах. Улыбка на миллион долларов — и вопрос из детства, который, наверное, так и не перестал звучать в ушах: «Эй, Сухарто, сколько у тебя отцов?»
А что вы думаете: можно ли простить правителю экономические успехи, если за них заплачено человеческими жизнями? Делитесь в комментариях.