В начале семидесятых годов прошлого века советский гражданин мог спокойно зайти в любой книжный магазин и купить свежий перевод Рэя Брэдбери или Станислава Лема, причем автор об этом даже не догадывался бы. Советская издательская машина работала как огромный пылесос: втягивала в себя мировую литературу, перемалывала ее на русский язык и выбрасывала на прилавок — без ведома автора, без отчислений и без малейших юридических последствий. Западные издательства отвечали той же монетой: советских писателей переводили и тиражировали по всему миру, не спрашивая разрешения и не выплачивая ни цента. Это была эпоха литературной анархии, которая всех вполне устраивала — ровно до тех пор, пока в дверь не постучались юристы из ЮНЕСКО.
Конечно, назвать эту ситуацию «дикостью» было бы большим упрощением. У советской модели авторского права имелась собственная, весьма стройная логика. Автор в СССР мыслился не как частный предприниматель, торгующий плодами своего вдохновения, а как строитель социалистической культуры — его труд оплачивался государством через жесткую тарифную сетку, а созданное им произведение считалось общенародным достоянием. Но международная обстановка начала семидесятых требовала иных подходов. На дворе стояла разрядка — то хрупкое окно возможностей, когда Брежнев и Никсон подписывали договоры об ограничении стратегических вооружений, а советские дипломаты вели сложную игру за признание послевоенных границ в Европе. В обмен на политические уступки Запад ждал от СССР шагов в сторону цивилизованных правил игры, и одним из таких шагов стало присоединение к международной системе охраны авторских прав.
Решение назревало давно, но долгое время упиралось в идеологический тупик. Советская правовая доктрина десятилетиями отгораживалась от «буржуазных» конвенций — и от Бернской (основанной еще в 1886 году и предполагавшей очень высокий уровень охраны), и от более мягкой Всемирной (Женевской), разработанной под эгидой ЮНЕСКО в 1952-м. Последняя была специально создана как компромисс: она учитывала интересы и стран с континентальной традицией авторского права, и государств англосаксонской системы, и развивающихся экономик, не готовых взваливать на себя слишком строгие обязательства. Именно эта конвенция в итоге и была выбрана в качестве «пробного шара».
27 февраля 1973 года советский представитель сдал на хранение Генеральному директору ЮНЕСКО документы о присоединении СССР к конвенции в ее женевской редакции 1952 года. Через три месяца, 27 мая, соглашение официально вступило в силу для Советского Союза. Однако прежде чем Москва отправила бумаги в Париж, советским юристам пришлось провести масштабную ревизию внутреннего законодательства — и занялись они этим заблаговременно, еще за несколько месяцев до формальной даты присоединения.
Законодательный рывок за три дня до депонирования
21 февраля 1973 года Президиум Верховного Совета СССР принял указ, который без лишнего шума перекроил целый пласт гражданского права. Документ назывался сухо — «О внесении изменений и дополнений в Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик» — но его содержание было революционным для советской правовой системы. По сути, за одну ночь (или, будем реалистами, за несколько месяцев тщательной аппаратной подготовки) СССР привел свои законы в соответствие с требованиями международного сообщества.
Главных новшеств было несколько, и каждое из них по-своему ломало привычную картину мира. Во-первых, срок охраны авторского права увеличили с 15 до 25 лет после смерти автора — и это был серьезный шаг навстречу западным стандартам, хотя Всемирная конвенция требовала лишь 25 лет, а Бернская настаивала на пятидесяти. Во-вторых, в корне изменился правовой режим переводов: если раньше любое иностранное произведение можно было перевести и издать без разрешения автора (так называемая «свобода перевода», закрепленная еще в имперском законе 1911 года), то теперь требовалось согласие автора или его правопреемников.
В-третьих, и это, пожалуй, самое любопытное, на всех издаваемых в СССР книгах иностранных авторов отныне должен был красоваться знак © — латинская буква «C» в окружности, с указанием имени правообладателя и года публикации. Советский читатель, привыкший к суровому библиотечному минимализму, вдруг увидел на титульных листах таинственный западный символ — словно инопланетный артефакт, приземлившийся посреди идеологически выверенного текста.
Была, впрочем, и важная оговорка: конвенция не имела обратной силы. Это означало, что произведения, впервые опубликованные за рубежом до 27 мая 1973 года, оставались в СССР «бесхозными» — их по-прежнему можно было переводить и издавать без чьего бы то ни было разрешения. Зато всё, что выходило после этой даты, автоматически попадало под защиту: хоть новый роман Грэма Грина, хоть научная монография из ГДР. Советская издательская вольница закончилась в один день — по крайней мере, на бумаге.
ВААП: турникет на пути авторских прав
Присоединение к конвенции поставило перед советским руководством нетривиальную управленческую задачу. Кто будет следить за соблюдением авторских прав иностранцев в СССР? Кто станет представлять интересы советских авторов за рубежом? И главное — кто будет контролировать финансовые потоки, которые неизбежно должны были возникнуть при выплате авторских вознаграждений? Ответом на все эти вопросы стало создание Всесоюзного агентства по авторским правам — организации с уютной советской аббревиатурой ВААП.
Агентство учредили постановлением Совета Министров СССР 16 августа 1973 года на базе двух существовавших ранее структур: Управления по охране авторских прав Союза писателей и аналогичного подразделения Союза художников. Формально ВААП считался общественной организацией, но на деле это было классическое советское учреждение с разветвленным бюрократическим аппаратом: руководство, планово-экономическое управление, валютный отдел, отдел научной информации, штат юристов-международников и даже собственное подразделение по изучению конъюнктуры международного книжного рынка. К 1974 году открылись республиканские отделения по всему Союзу, включая Северо-Западное межобластное отделение для РСФСР.
Функции ВААП были уникальны и двойственны по своей природе. С одной стороны, агентство должно было защищать права авторов — и советских, и иностранных. С другой — оно выполняло роль государственного фильтра. Ни один советский писатель не мог напрямую заключить контракт с западным издательством: все переговоры шли исключительно через ВААП, который и условия диктовал, и гонорары получал, и — что немаловажно — решал, какие именно произведения вообще могут быть предложены зарубежному читателю. Агентство также имело право контролировать предисловия, комментарии и даже текст на суперобложке — чтобы, не дай бог, какой-нибудь американский редактор не написал в аннотации лишнего.
В литературной среде новорожденный ВААП немедленно стал объектом язвительных шуток. Писатель Владимир Войнович в открытом письме от 1 октября 1973 года предложил переименовать организацию в ВАПАП — Всесоюзное агентство по присвоению авторских прав. Шутка вышла рискованной: письмо опубликовали за границей, в журнале «Посев», и вскоре на заседании Московской писательской организации состоялся разбор «персонального дела» Войновича, завершившийся его исключением из Союза писателей. Ирония заключалась в том, что ВААП был создан как раз для того, чтобы таких ситуаций — когда произведения утекают на Запад без контроля государства — больше не возникало. А получилось, что первым громким делом агентства стало наказание писателя, который усомнился в его добросовестности.
Солженицын, Стругацкие и цена вопроса
Впрочем, сарказмом Войновича дело не ограничивалось. Самый громкий вызов только что созданной системе бросил Александр Солженицын — писатель, чьи произведения к тому моменту были запрещены к официальной публикации в СССР, но активно расходились на Западе.
В сентябре 1973 года, узнав об учреждении ВААП, Солженицын выступил с заявлением для западных корреспондентов. Он сообщил, что до сих пор воздерживался от распространения новых рукописей через самиздат, опасаясь, что они могут попасть за границу и быть опубликованы без его разрешения. «Но теперь, — продолжил писатель с едва скрываемой иронией, — поскольку, как утверждают советские власти, права советских писателей надежно защищены, рукописи можно без страха отдавать в подпольное обращение». В тот же день он объявил о начале распространения двух новых глав романа «В круге первом» — тех самых, что не вошли в западное издание 1968 года.
Демарш Солженицына обнажил фундаментальный парадокс советской системы авторского права: как можно защищать права писателя, чьи произведения запрещено публиковать в собственной стране? Официальная позиция была такова: если произведение советского автора издано за границей без соблюдения установленной процедуры (то есть без одобрения ВААП), Советский Союз не обязан признавать за ним авторские права. Иными словами, рукопись, не прошедшая через государственный турникет, становилась в правовом смысле бесхозной, а ее автор лишался возможности претендовать на гонорары.
Для советских писателей, чьи книги издавались и в СССР, и за рубежом, присоединение к конвенции обернулось сложной двойной бухгалтерией. С одной стороны, западные издательства больше не могли безнаказанно печатать их произведения — теперь требовалось заключать договор через ВААП. С другой стороны, валютная выручка от зарубежных публикаций поступала не напрямую автору, а на счета агентства, которое затем переводило ее в рубли по официальному курсу — примерно 0,63 рубля за доллар. Для сравнения: средняя зарплата в СССР в те годы колебалась в районе 125–150 рублей, а литературный «генерал» уровня Михаила Шолохова получал по 500 рублей за авторский лист (40 000 печатных знаков). Таким образом, даже после вычета государственной комиссии зарубежные гонорары могли составлять ощутимую прибавку к советским доходам писателя.
Впрочем, для большинства простых советских литераторов куда важнее были не зарубежные гонорары, а изменения на внутреннем рынке. Издательства, десятилетиями бесплатно переводившие и тиражировавшие западных авторов, теперь были вынуждены платить. А это означало, что выпуск переводной литературы неизбежно дорожал — и разница в цене ложилась на плечи советского читателя, который, впрочем, принимал это как данность, ибо спрос на хорошую иностранную книгу был колоссальным.
Знак, изменивший всё
Всемирная конвенция 1952 года, в отличие от суровой Бернской, требовала от стран-участниц соблюдения лишь минимального набора правил — и одним из самых заметных среди них было требование проставлять на книге знак © с именем правообладателя и годом публикации. Для западного читателя этот значок был привычной деталью книжного оформления еще с начала XX века. Для советского — стал символом наступившей эпохи.
Впрочем, эпоха наступила не для всех и не сразу. Как уже говорилось, конвенция не имела обратной силы, и произведения, опубликованные за границей до 27 мая 1973 года, оставались в свободном доступе. Этим немедленно воспользовались советские издательства: в последние месяцы перед вступлением конвенции в силу они спешно запускали в печать переводы всего, до чего могли дотянуться, чтобы успеть проскочить в уходящий поезд бесплатной литературы. Западные авторы, чьи книги вышли до 1973 года, так никогда и не получили от СССР ни копейки — и это еще долго оставалось предметом тихих обид и громких судебных разбирательств уже в постсоветскую эпоху.
Любопытно, что для иностранных правообладателей присоединение СССР к конвенции тоже стало палкой о двух концах. Да, теперь их книги в Советском Союзе охранялись законом, и за переводы полагалось платить. Но объем советского книжного рынка был фантастическим — тиражи в 100, 200 и даже 500 тысяч экземпляров считались обычным делом. Для западного автора получить советский контракт означало не столько заработать (гонорары все-таки были скромнее западных), сколько обрести колоссальную читательскую аудиторию — десятки миллионов человек, которые будут знать его имя и ждать новых книг.
Что в итоге
Присоединение СССР к Всемирной конвенции об авторском праве в 1973 году часто описывают как чисто техническое событие — дескать, подписали бумажку, поправили пару статей в Гражданском кодексе, поставили на книгах знак ©, и дело с концом. Но на самом деле это был один из тех тихих тектонических сдвигов, которые меняют культурный ландшафт исподволь, без громких деклараций. Советский Союз, десятилетиями живший по принципу «искусство принадлежит народу», вдруг признал, что у искусства есть конкретный автор — и этот автор вправе требовать защиты своих интересов, даже если он живет по ту сторону государственной границы.
Создание ВААП, в свою очередь, показало, как сложно советской бюрократической машине совмещать несовместимое: защищать права творческих людей и одновременно контролировать каждый их шаг. Агентство просуществовало до 1991 года и было распущено вместе со страной, которую обслуживало. К Бернской конвенции — куда более строгому международному соглашению — СССР присоединиться так и не успел: намерение объявили в 1989 году, но планы нарушил распад государства. Уже Российская Федерация в 1995 году присоединилась к Парижской редакции Всемирной конвенции, а затем и к Бернской, окончательно вписав страну в мировую систему авторского права.
История с конвенцией 1973 года — это, по существу, рассказ о том, как утилитарный политический жест (уступка западным партнерам в обмен на признание границ) обернулся долгоиграющими культурными последствиями. Советский читатель, сам того не заметив, перестал быть потребителем «ничейной» литературы. Советский писатель, хоть и через государственный фильтр, получил доступ к международному рынку. А мировая книжная индустрия обрела новый огромный сегмент — сложный, непредсказуемый, но невероятно перспективный.
А как по-вашему: присоединение к конвенции было шагом вперед или очередной формой государственного контроля над автором?