В музейном собрании Исторического общества Канзаса хранится один примечательный экспонат, на который посетители редко обращают внимание — обыкновенное сапожное шило с деревянной ручкой. Оно бы так и пылилось в запасниках, если бы не записка, приколотая к инвентарной карточке: «Орудие, сломавшееся о кость беглого раба во время обыска в Лоренсе, 1856 год». Эта маленькая, почти интимная деталь быта фермеров-переселенцев внезапно становится порталом в эпоху, когда самая страшная бойня в американской истории началась не с выстрела в форте Самтер, а с тихого подписания одного-единственного билля. Весной 1854 года в прокуренных коридорах Капитолия созрел документ, который, по задумке его авторов, должен был всего лишь урегулировать вопрос с недвижимостью на Великих равнинах. Вместо этого он превратил страну в кипящий котел.
Чтобы понять масштаб катастрофы, нужно представить Америку той поры не как монолитный фасад с белозубой улыбкой, а как натянутый до предела нерв. Страна, состоявшая из тридцати одного штата и разделённая воображаемой линией по 36°30' северной широты, существовала в режиме хрупкого перемирия. Северные промышленники, вкладывавшие капиталы в железные дороги и станки, смотрели на южных плантаторов с их хлопковой аристократией примерно как трезвый бухгалтер на кутилу, который каждую ночь норовит заложить общую квартиру. Экономический разрыв был колоссальным: к 1854 году более 60% всего экспорта Соединенных Штатов приходилось на хлопок-сырец, произведенный руками почти трех с половиной миллионов рабов. В денежном эквиваленте это составляло около 128 миллионов долларов — сумму, эквивалентную почти 4 миллиардам современных долларов. Юг держал страну за горло своей монокультурой, но Север упрямо строил заводы и заселял пустующие земли свободными фермерами, и это противостояние двух укладов искало любой предлог, чтобы выплеснуться наружу.
Сделка с дьяволом: человек, который хотел построить дорогу
В центре этого урагана стоял Стивен Арнольд Дуглас — сенатор от штата Иллинойс, фигура трагическая и почти шекспировская по своему масштабу. Представьте себе человека могучего телосложения, почти квадратного, с львиной гривой волос и повадками ярмарочного зазывалы. Ростом он был всего пять футов четыре дюйма, за что его прозвали «Маленьким гигантом», но энергии в этом коротконогом политике было столько, что хватило бы на десятерых. Дуглас обладал баритоном такой силы, что мог перекричать толпу на открытом воздухе без всякого усиления, и не раз проделывал этот трюк на митингах. Главной страстью его жизни была не отмена рабства и не права штатов — ему было плевать на абстракции. «Маленький гигант» бредил железными дорогами.
Конкретно Дуглас желал, чтобы трансконтинентальная магистраль прошла именно через Чикаго, а это, в свою очередь, требовало освоения земель к западу от Миссури, которые тогда называли просто Индейской территорией. Но была загвоздка. Формально колоссальный кусок континента, раскинувшийся к северу от 36-й параллели, оставался закрытым для рабовладения согласно Миссурийскому компромиссу 1820 года — документу, который на протяжении тридцати четырех лет служил чем-то вроде священной коровы американской политики. Южане категорически не желали отдавать новые территории под контроль «свободноштатников», справедливо полагая, что рано или поздно баланс сил в Сенате качнется не в их пользу. Дугласу нужно было предложить им что-то взамен, и тут его осенила идея, которая с точки зрения политической механики выглядела гениальной, а с точки зрения последствий оказалась сущим бедствием.
Он предложил отменить чертову линию 36°30' и ввести принцип «народного суверенитета». Звучало это красиво и чертовски по-американски: пусть, мол, не далекий Вашингтон решает судьбу новых штатов, а сами переселенцы, живущие на этой земле. Голосуйте, джентльмены! Хотите жить с рабами — флаг вам в руки, хотите свободно пахать землю — тоже никто не препятствует. Дуглас искренне верил, что климат Небраски настолько суров, что плантационное рабство там просто не приживется. Средняя температура января в этих краях падала до минус десяти по Цельсию, бескрайние прерии продувались ледяными ветрами, а снежные бураны начисто исключали возможность выращивать хлопок или табак. Сенатор полагал, что природа сама сделает выбор за людей, а его инициатива — всего лишь изящный дипломатический реверанс в сторону уязвленного южного самолюбия.
Катастрофа зрела в самой конструкции сделки. Чтобы провести билль через Капитолий, Дугласу пришлось пойти на прямую сделку с блоком непримиримых южан — сенаторами от рабовладельческих штатов, которых возглавлял Дэвид Райс Атчисон из Миссури, человек грубый, прямой и не скрывавший своих экспансионистских аппетитов. Атчисон и его коллеги потребовали плату: в обмен на поддержку дугласовской «железнодорожной авантюры» Миссурийский компромисс должен быть аннулирован полностью и официально. «Маленький гигант», полагая, что вопрос сугубо теоретический, согласился. Он продал мир с аукциона, даже не потрудившись понять, что покупатели из Миссури уже держат в карманах заряженные револьверы. После яростных дебатов, расколовших страну надвое сильнее, чем любой предыдущий конфликт, билль прошел. Президент Франклин Пирс, слабый и зависимый от южного лобби политик, подмахнул документ 30 мая 1854 года, даже не удосужившись вчитаться во все формулировки. Америка проснулась в новой реальности.
Кровь на подсолнухах: прерия превращается в ад
Как только весть о новом законе достигла границ, случилось то, чего циничный и расчетливый Дуглас, вероятно, не мог предвидеть во всей красе. Он думал о конкуренции между плантаторами, но забыл о куда более мощной силе — стихийном гневе белых переселенцев-аболиционистов. В воздухе запахло большой бедой. Территория Канзас, которой предстояло стать полигоном для эксперимента с «народным суверенитетом», в одночасье превратилась в магнит для двух непримиримых армий. С севера, из Новой Англии, потянулись караваны вооруженных фермеров, которых финансировало «Общество помощи эмигрантам Новой Англии». Эти люди вкладывали последние гроши, чтобы купить фургон, винтовку Шарпса и мешок семян. Они ехали умирать за идею. Соседний рабовладельческий Миссури, встревоженный перспективой оказаться зажатым между свободными территориями, выплескивал через границу орды так называемых «пограничных хулиганов» — Border Ruffians — вооруженных до зубов молодчиков, которые пересекали линию штата не для того, чтобы пахать землю, а чтобы влиять на исход голосований.
Первые же выборы в территориальный законодательный орган превратились в дичайший фарс, граничащий с вооруженным захватом. В ноябре 1854 года на избирательные участки нагрянуло около полутора тысяч вооруженных миссурийцев. Они заполняли помещения, угрожали переписчикам и вбрасывали бюллетени пачками. В городе Лоренсе, который быстро стал оплотом «свободноштатников», на участок, рассчитанный на сотню избирателей, явились шестьсот агрессивных мужчин с револьверами и ножами Боуи, большинство из которых за всю жизнь ни разу не ночевало на территории Канзаса. Результат оказался гротескным: при общем числе законных избирателей около двух тысяч девятисот человек победители-демократы умудрились набрать почти шесть с половиной тысяч голосов. Эти цифры даже не пытались скрывать — они были предметом циничной гордости. В результате было избрано марионеточное правительство, которое немедленно утвердило жесточайшие законы, каравшие смертной казнью за любую помощь беглому рабу и фактически запрещавшие любую критику рабовладения под угрозой каторжных работ.
Так начался период, который газетчики того времени с пугающей точностью окрестили «Кровоточащим Канзасом». То, что происходило на этих бескрайних равнинах с 1854 по 1859 год, было самой натуральной гражданской войной в миниатюре, генеральной репетицией большой национальной катастрофы. Города ощетинились баррикадами из мешков с песком. Фермеры выходили в поле, положив заряженные карабины поверх плуга. Два параллельных правительства — одно признанное Вашингтоном рабовладельческое в Ливенворте, другое самопровозглашенное в Лоренсе — издавали взаимоисключающие законы. Любой оппонент становился врагом, любое разногласие решалось через дуло револьвера «Кольт» 1851 года Navy model, который в те годы стоил около двадцати долларов — примерно столько же, сколько приличный костюм-тройка, и являлся самым убедительным аргументом в дискуссии. Именно в этом кровавом хаосе взошла и вызрела мрачная звезда Джона Брауна.
Пророк с «Библейским карабином»: теология насилия
Исторический портрет Джона Брауна часто ретушируют либо до состояния святого мученика, либо до кровожадного психопата. Истина, как всегда, где-то на скользком и неудобном стыке. Браун был глубоко, почти библейски религиозным человеком, кальвинистом старой закваски, который верил в предопределение и в то, что он лично избран Господом в качестве бича для наказания греха рабовладения. Высокий, костлявый, с пронзительными стальными глазами, которые, по словам современников, загорались адским пламенем, стоило заговорить о несправедливостях юга, Браун долго бродил по стране, терпя неудачи в бизнесе, но совершенствуясь в ненависти. Именно закон 1854 года и последовавшие за ним события в Канзасе дали его жизни новый страшный вектор.
В мае 1856 года до Брауна и его сыновей, обосновавшихся в поселении Потаватоми-Крик, дошли вести о разгроме Лоренса — «пограничные хулиганы» разграбили город, сожгли дом губернатора свободного правительства и разбили печатные станки аболиционистской газеты. Взбешенный Браун принял решение, которое с точки зрения нормальной морали не поддается оправданию, но с точки зрения сухого исторического анализа было прямым следствием аннулирования Миссурийского компромисса. Ночью 24 мая 1856 года его отряд выволок из домов и хладнокровно зарубил саблями и застрелил пятерых колонистов, сторонников рабства. Это была не дуэль, не бой — это была хладнокровная показательная резня, призванная вселить ужас. Характерна деталь: убивая своих жертв, Браун не грабил их, он уничтожал их политическую сущность. Одному из убитых, Джеймсу Дойлу, отрубили руки, а тело бросили в придорожную канаву. Этот эпизод, вошедший в историю как «резня в Потаватоми», немедленно породил ответную волну насилия. Сторонники рабства формировали отряды мстителей и прочесывали леса, вешая любого заподозренного в аболиционизме на первом же суку. Партизанская война на Великих равнинах пошла по спирали зверств.
Пожалуй, самым гротескным символом того, как «народный суверенитет» искалечил саму ткань государственности, стал инцидент, разыгравшийся не в самой Небраске, а в цитадели закона — Сенате Соединенных Штатов. Сенатор-аболиционист Чарльз Самнер, пуритански чопорный интеллектуал из Массачусетса, произнес пламенную речь под названием «Преступление против Канзаса». В ней он позволил себе личные выпады против отсутствующего сенатора Эндрю Батлера из Южной Каролины, сравнив того с донкихотствующим рыцарем, взявшим в дамы «грязную шлюху — рабство». Двоюродный брат Батлера, конгрессмен Престон Брукс, счел себя обязанным смыть оскорбление кровью. Спустя два дня Брукс зашел в зал заседаний Сената, дождался, пока Самнер склонится над письменным столом, и с криком «Южная Каролина!» принялся избивать сенатора тяжелой тростью с золотым набалдашником. Брукс бил методично и с такой силой, что трость разлетелась в щепки, а Самнер, зажатый массивной мебелью, потерял сознание в луже собственной крови и на три года выбыл из политической жизни. Южане слали Бруксу поздравительные телеграммы и десятки новых тростей, северяне печатали изображения поверженного Самнера в виде мученика. Эра компромиссов умерла окончательно.
Конец эпохи: когда слоны и киты пошли на дно
Однако тектонический сдвиг, запущенный подписанием документа в мае 1854 года, имел последствия куда более глубокие, чем просто партизанская война на далекой границе. Второй партийной системе Америки, той самой, что держалась на противостоянии демократов Эндрю Джексона и вигов Генри Клея, был нанесен смертельный удар. Старая лояльность рухнула в одночасье. Партия вигов, пытавшаяся усидеть на двух стульях и угодить и северному бизнесу, и южному землевладельцу, просто перестала существовать. Южные виги, для которых вопрос рабства был базовым идентификатором «свой-чужой», массово перетекали в стан демократов или в мимолетную, но шумную партию «Ничего-не-знающих» (Know Nothing), чья политическая платформа сводилась к оголтелой ксенофобии и борьбе с католическими иммигрантами.
На руинах развалившейся системы, словно бурьян на пожарище, начала стремительно расти новая сила. Уже в феврале 1854 года на митинге в маленьком городке Рипон, штат Висконсин, местный адвокат Алван Бовэй предложил создать партию, единственной целью которой была бы борьба против распространения рабства на новые территории. Искра упала в пороховой погреб. В течение нескольких месяцев по всему Северу, как грибы после дождя, возникали комитеты новой организации, назвавшей себя Республиканской партией. Они собирались в школьных классах, методистских церквях и гостиничных холлах — юристы, врачи, редакторы газет, мелкие предприниматели, смертельно уставшие от заигрываний федерального центра с плантаторской олигархией. К 1856 году партия уже выдвинула своего первого кандидата в президенты — Джона Фримонта, прославленного исследователя Запада, и хотя тот выборы проиграл, было очевидно: раскол институционализировался. Во что обходилась стране эта политическая лихорадка? Бюджет армии США в 1855 году составлял около 14 миллионов долларов (примерно 430 миллионов в современном эквиваленте), и львиная доля этих средств уходила на умиротворение Канзаса и патрулирование границы с Техасом. Страна вооружалась, сама еще толком не осознавая этого.
А что же сам виновник торжества, Стивен Дуглас? Его история — идеальная иллюстрация политической самонадеянности. Уже через год после своего «триумфа» он поехал в Чикаго и попытался оправдаться перед избирателями. Его встретили таким оглушительным ревом толпы, звоном колоколов и гудками пароходных сирен, что он не мог говорить почти два часа. Дуглас стоял на балконе отеля, белый как полотно, и слушал, как его называют предателем и Иудой. По легенде, он крикнул в ответ, что может найти дорогу в ад и без помощи чикагцев, но это была бравада обреченного. Его президентские амбиции были похоронены. Ровно через шесть лет он будет проигрывать свою последнюю битву — президентские выборы 1860 года бывшему малоизвестному адвокату из того же Иллинойса, высокому и тощему человеку по имени Авраам Линкольн. Линкольн никогда не занимал высоких административных постов, его опыт федерального политика ограничивался одним неудачным сроком в Палате представителей, но именно его четкая и безжалостная логика о том, что «дом, разделенный сам в себе, не устоит», легла на благодатную почву, удобренную канзасской кровью и небрасскими прериями.
Самое поразительное в этой драме — это скорость, с которой абстрактное политическое решение превратилось в потоки реальной крови. 30 мая 1854 года под сводами Капитолия еще витал запах чернил и вишневого табака, а к Рождеству того же года в Канзасе уже горели первые фермы. Механизм оказался столь смертоносным, потому что он сорвал покровы. Компромисс 1820 года был лицемерным, но он давал определенность. Дуглас предложил определенность заменить волей толпы, забыв, что в вопросах, где замешана человеческая свобода и гигантские деньги, толпа не склонна к долгим дебатам. И когда в 1861 году пушки форта Самтер, наконец, разразились огнем, знаменуя начало братоубийственной Гражданской войны, которая унесет более 620 тысяч жизней, можно будет без всякой натяжки сказать, что первый выстрел этой войны прозвучал не в Южной Каролине, а семью годами ранее в молчаливом кабинете «Маленького гиганта». Мы часто ищем причины исторических бурь в больших экономических циклах и забываем о роли личности. Стивен Дуглас хотел всего лишь проложить рельсы от Чикаго до Сан-Франциско и положить в карман подряд на строительство. Стоила ли железная дорога уничтожения целой страны?
Как вы считаете, была ли у Линкольна и его оппонентов в 1860 году хоть малейшая возможность решить вопрос о рабовладении без тотальной войны, или та «точка невозврата», пройденная в 1854 году, оставила Америке лишь путь артиллерийских залпов?