Дверь в комнату была прикрыта неплотно, и Дарья, не разуваясь, слушала, как мать говорит по телефону. Ключ она повернула тихо — привычка с детства, чтоб не разбудить. Галина Петровна не знала, что дочь уже в квартире.
— Да продала, продала наконец-то, Люся. За миллион двести. Думаешь, на что? А вот на себя любимую, представь.
Дарья замерла. Пакет с аптечной водой оттягивал руку.
— Дочь? Да перебьётся дочь со своим. Молодые, заработают. А мне один раз пожить хочется, Люся, один раз. Шею хочу убрать, веки. И в санаторий, в нормальный, не в этот совковый, а где программы.
Дарья поставила пакет на пол. Тихо, чтоб бутылки не звякнули.
А ведь месяц назад мать сама позвонила. Голос был медовый, загадочный.
— Дашенька, сядь. Я дачу продаю. Покупатель уже есть, серьёзный человек, инженер из Батайска.
— Мам, ты что? Ты ж на ней всё лето пропадаешь.
— Надоело. Спина болит, какие огурцы. Зато будет сюрприз для вас. Для молодых.
Дарья тогда положила трубку и сразу набрала Антона на работу. Он вышел из ямы, вытер руки — она слышала по дыханию.
— Антош, кажется, у нас первый взнос будет. Мама дачу продаёт, говорит — сюрприз для молодых.
— Серьёзно? — Антон даже присвистнул. — Ну Галина Петровна даёт. Я ж говорил, она нас любит, просто строгая.
Они в тот вечер сидели на съёмной кухне и считали. Однушку в Суворовском можно взять чуть больше пяти. Если миллион в первый взнос, ипотека выходит подъёмная, тысяч сорок в месяц. Антон рисовал на салфетке, где встанет диван.
— А тут полку повешу. Под телевизор.
— Какой телевизор, у нас на занавески не хватит.
— Зато своё, Даш. Своё.
Своё. Они это слово как заклинание повторяли четыре года. С тех пор как поженились и сняли первую квартиру на Стачках, с проводами наружу и соседом-барабанщиком.
И вот она стоит в коридоре, и «сюрприз для молодых» оказался веками и шеей.
Дарья дослушала. Мать смеялась в трубку, рассказывала про какую-то клинику «Эстетик-Лайн», где врач — золотые руки, и цены человеческие, не то что в этих раскрученных.
Дарья взяла пакет и вышла. Закрыла дверь так же тихо, как открыла. На лестнице её догнал собственный голос — она шёпотом говорила сама с собой:
— Перебьётся. Перебьётся дочь.
Вечером Антон пришёл с работы, пахнущий соляркой, голодный.
— Ты чего смурная? Звонила маме?
— Не звонила. И звонить не буду. Антон, она дачу продала и всё на лицо спустит. Себе на лицо. А нам — «перебьётесь».
Антон сел, не разуваясь.
— Она прям так сказала?
— По телефону подруге. Я слышала. «Дочь со своим перебьётся, мне один раз пожить хочется».
Антон молчал, развязывал шнурок.
— Ну… так-то её деньги, Даш.
— Что?
— Её деньги. Дача её. Хочет — на лицо, хочет — на санаторий. Мы ж не закладывались, мы так, помечтали.
Дарья смотрела на него и не узнавала.
— Антон. Она нам пообещала. «Сюрприз для молодых». Это её слова.
— Намекнула. Это не обещание. — Он снял ботинок. — Не руби с ней, слышишь? Мать всё-таки. Одна она у тебя.
— Вот именно. Одна. И я у неё одна. И я для неё — «перебьётся».
Дарья перестала звонить. Совсем. Мать сначала не заметила — была занята. Звонила сама, бодро отчитывалась, будто ничего не случилось.
— Дашенька, я записалась! В пятницу первая процедура. Доктор Эдуард Тариелович, представляешь, какой обходительный.
— Угу.
— Ты чего такая? Обиделась, что ли?
— Нет, мам. Чего мне обижаться. Я ж перебьюсь.
Пауза в трубке.
— Это ты к чему?
— Ни к чему. Удачной пятницы.
Галина Петровна, надо отдать должное, была не дура. Через два дня перезвонила.
— Ты подслушивала.
— Я пришла воду занести. Ты дверь не закрыла.
— И теперь со мной как с врагом. Из-за денег. Я тебя растила одна, отец твой сбежал, когда тебе три было, а ты мне из-за дачи рот кривишь.
— Я рот не кривлю, мама. Я просто поняла, кто я тебе.
— Ты мне дочь! А деньги мои! Имею я право один раз в жизни о себе подумать?
— Имеешь. — Дарья помолчала. — И я имею право не делать вид, что мне не больно.
Положила трубку. Руки были спокойные. Это её саму удивило — думала, будет трясти, а нет. Внутри просто закрылась какая-то дверь, тихо.
Лето пошло своим чередом. Антон ещё пару раз пытался — мол, позвони, помиритесь, неудобно как-то. Дарья не звонила. На работе шёл квартальный отчёт по тендерам, она тонула в обоснованиях начальной максимальной цены, и матери в её голове почти не осталось места.
Почти.
В августе позвонила тётя Люся. Та самая, которой мать хвалилась.
— Даша, ты прости, что лезу. Но ты ж дочь. Галя в больнице.
Дарья стояла в магазине, в очереди на кассу. Поставила корзинку прямо на пол.
— Что случилось?
— Да эта клиника её, будь она неладна. После процедуры что-то занесли. Воспаление пошло, всё лицо… Ой, Даш, страшно смотреть. Её в седьмую увезли, на Благодатной. Уже вторую операцию делали, чистили.
— Какую вторую? Когда первая была?
— Да неделю уже! Она тебе не сказала? Гордая твоя мать. Сама, говорит, справлюсь.
Дарья вышла из магазина без продуктов.
В клинике «Эстетик-Лайн» дверь была закрыта. На ней — бумажка от руки: «Временно не работаем». Соседний арендатор, парень из вейп-шопа, рассказал охотно:
— А, эти? Свалили. У них и лицензии-то толком не было, косметология без сертификата. Тут до вашей мамы ещё двух тёток так уделали. Одна в суд подавала, да куда там — фирма-однодневка, ИП закрыли и всё.
Дарья записала в телефон название юрлица. По привычке — она с такими конторами на работе каждый день воевала, знала, как они растворяются.
В больнице мать лежала, отвернувшись к стене. Половина лица замотана. То, что видно, — багровое, опухшее, чужое.
— Зачем пришла, — сказала Галина в стену. — Полюбоваться?
— Мам.
— Сама виновата, скажи. Жадная дура, погналась.
Дарья села на край койки.
— Тебя на сколько ещё положили?
— Откуда я знаю. Говорят, антибиотики, потом ещё пластику восстановительную. Бесплатно не сделают, рубцы убирать — это уже платно. А у меня… — голос дрогнул, — у меня денег нет, Даша. Всё там осталось. Миллион двести. И на работу мне теперь… какая работа. Кто меня такую за прилавок поставит.
Галина Петровна сорок лет простояла за прилавком в галантерее. Это была вся её жизнь — пуговицы, нитки, кошельки, постоянные покупатели.
— Сколько надо на восстановительную?
— Не лезь. Не твоё.
— Сколько, мама.
— Тысяч триста. Может, больше. Я не возьму у тебя. Слышишь? Не возьму.
Дарья встала.
— Лежи. Я разберусь.
Триста тысяч у них не было. У них вообще было сто двадцать на двоих — то, что копили четыре года на тот самый взнос, плюс заначка на отпуск.
Дарья сидела ночью на кухне с калькулятором. Антон спал. И вот это было самое странное во всей истории — она прятала калькулятор от мужа. От того самого Антона, который полгода назад уговаривал не рвать с матерью.
Потому что теперь сказать ему «я отдам наши сто двадцать тысяч на мамино лицо» — это сказать «прощай, однушка в Суворовском». А он рисовал на салфетке, где будет диван.
Утром она взяла на работе пару дней за свой счёт. Перевела матери сто двадцать со своей карты, отдельной, на которую Антон не смотрел. Не хватало ещё ста восьмидесяти.
Взяла рассрочку в банке. Под свою зарплату, на полтора года вперёд. Заявление подписывала в обед, в кафешке возле работы, и руки были такие же спокойные, как тогда с трубкой.
Антону сказала, что деньги на отпуск трогать пока не будем, кризис, лучше пусть лежат.
— Так у нас же там и на взнос почти, — удивился он. — Может, наоборот, поднажмём?
— Поднажмём, — сказала Дарья. — Потом.
Мать она навещала тайком. После работы, до дома. Антону — «задержалась с отчётом».
Галина шла на поправку медленно. Лицо садилось, но рубцы остались — две борозды вдоль скулы, которые никакая восстановительная до конца не убрала. Денег на третью процедуру уже не нашлось, да Дарья и не сказала бы, где взять.
В сентябре, когда мать выписали, состоялся разговор, ради которого, кажется, и затевалась вся эта жизнь.
Они сидели в материнской трёшке. В той самой, где Дарья прописана с рождения.
— Я тут подумала, — начала Галина, и Дарья по голосу узнала прежний, медовый, заходный тон. — Чего нам с тобой по углам. У меня три комнаты, я одна. Денег у меня нет, у вас с Антоном — съём этот вечный. Давайте съедемся. Вы сюда, ко мне.
— Мам.
— Или знаешь как лучше? Продадим эту, она большая, на неё в этом районе миллиона четыре дадут. Купим вам однушку и мне студию рядышком. Всем хорошо.
Дарья смотрела на мать. На борозды вдоль скулы.
— Ты прописку мою посчитала в этих четырёх миллионах?
Галина запнулась.
— Что?
— Я тут прописана. Я имею право жить. Ты квартиру без меня не продашь — точнее, продашь, но с обременением, кто ж такую возьмёт. А чтоб меня выписать, тебе моё согласие нужно. Или суд. А в суде, мам, я скажу, что мне жить негде. И меня не выпишут в никуда.
Мать молчала. Потом сказала тихо:
— Ты что же это. Ты квартиру у больной матери отжать решила?
— Я ничего не решила. Я тебе объясняю расклад. Который ты знаешь не хуже меня, иначе б не заходила с «давайте съедемся».
— Я тебе жизнь дала!
— А я тебе — лицо. Триста тысяч, мама. Сто двадцать наших, на которые мы четыре года не ели, и сто восемьдесят в рассрочку под мою зарплату на полтора года вперёд. Антон не знает. Он думает, у нас деньги на взнос лежат. А их нет. Я их в твою скулу вложила.
Галина побелела — там, где кожа ещё могла белеть.
— Ты… ты за моей спиной…
— За твоей спиной я тебя из больницы вытаскивала. А ты мне — «давайте квартиру продадим».
Они не съехались. И квартиру не продали.
Договорились так: Дарья прописку не теряет, мать живёт в трёшке, Дарья с Антоном — на съёме, как и жили. Никто никому ничего не должен на бумаге. На бумаге — а внутри Дарья знала, что должна теперь сама себе. Полтора года рассрочки. Полтора года, на которые отодвинулась однушка в Суворовском.
Антону она в итоге рассказала. Не потому что хотела — вылезла рассрочка, пришло сообщение про платёж, когда они вместе сидели.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Ты же её ненавидела. После того телефона.
— Ненавидела.
— И всё равно.
— И всё равно.
Антон обнял её. Не сказал ничего про диван, про полку, про Суворовский. Он был мягкий человек, её Антон, и в этом была и беда, и спасение.
В октябре Дарья приехала к матери — занести лекарства, рецепт продлили. Галина встретила её в прихожей. Постаревшая, со своими бороздами, в старом халате.
— Останешься чай?
— Не, мам. Антон ждёт.
Галина потопталась, потом сунула в пакет к лекарствам что-то завёрнутое в газету.
— Это что?
— Серёжки бабкины. Золото. Возьми. Я знаю, они немного, тысяч на пятнадцать, я в ломбарде спрашивала. Но ты возьми. В счёт.
Дарья развернула газету. Серёжки старые, советские, с красными камешками. Те самые, что мать ей в детстве примерять не давала — «вырастешь, тогда».
Дарья положила серёжки обратно. В материну ладонь. Загнула ей пальцы.
— Носи сама, мам. У меня для них теперь ушей нет.
Взяла пакет с лекарствами и пошла к двери. На лестнице открыла приложение банка, посмотрела на сумму платежа и на дату, до которой ещё считать и считать. Закрыла приложение и стала спускаться.