Я опаздывал на собеседование.
Не просто опаздывал — я горел. Я бежал по тротуару так, будто за мной гнались, а впереди раздавали новую жизнь. Новая рубашка — светло-серая, купленная специально для этого дня, — прилипла к спине. Портфель, в котором лежали распечатанное резюме, копия паспорта и блокнот с подготовленными вопросами, хлопал по ноге как весло по воде. В голове пульсировало одно и то же: «Успею, не успею, успею, не успею».
Собеседование в «Норд-Капитал» начиналось через двадцать минут.
Я рассылал резюме три месяца. Три месяца я просыпался по утрам, открывал сайты с вакансиями и чувствовал, как внутри закипает тошнотворное чувство собственной ненужности. Сорок семь откликов. Сорок семь. Из них — три отказа «после тщательного рассмотрения», четыре игнора, а остальные — автоматические ответы от роботов, которые даже не читали мое имя. И вот — сорок восьмой. Единственный живой звонок.
Девушка по имени Лена с приятным голосом сказала: «Илья, мы изучили ваше резюме. Вы нам интересны. Можете приехать в среду на десять утра?»
Я тогда стоял посреди кухни в одних трусах, потому что только что вышел из душа, и у меня подкосились ноги. Я сел на пол, прямо на холодный линолеум, и сказал: «Да, конечно. Спасибо, да». Так много «да», что Лена на том конце провода засмеялась.
Должность — айтишник в отдел логистики. Зарплата — от девяноста тысяч. Девяносто! У меня никогда в жизни не было таких денег. Последние два года я работал в доставке пиццы, где платили тридцать, да и те задерживали. Жена, Юля, говорила: «Ничего, прорвемся». Но я видел, как она пересчитывает мелочь перед походом в магазин. Как отворачивается, когда проходит мимо новой посуды в торговом центре. Как улыбается подругам в телефоне, а потом долго молчит, глядя в потолок.
Я должен был получить эту работу.
Я готовился неделю. Учил английские термины — логистика, склад, маршрутизация. Доставал старые конспекты из универа, хотя закончил его пять лет назад. Гладил ту самую рубашку три раза — сначала утюгом, потом отпаривателем, потом снова утюгом, чтобы ни одной складки. Даже постригся не у дешевого мастера у дома, а в нормальной парикмахерской.
Парикмахерша, девушка с фиолетовой прядью в волосах, спросила: «На важную встречу?».
«На собеседование», — ответил я.
«Тогда сделаем так, чтобы вы себе понравились».
Она сделала. Я смотрел в зеркало и верил, что у меня получится.
В день собеседования я встал в шесть утра. Не мог спать. Юля спала рядом, я смотрел на неё и думал: «Если получится, мы купим новый холодильник и съездим к морю. Хотя бы на неделю».
Выходя из дома, я поцеловал её в щеку. Она открыла глаза и сказала: «Ты справишься».
«Справлюсь», — сказал я.
И побежал.
Остановка на улице Воронцовского. Она в двух шагах от моего дома, и я прохожу мимо неё каждый день. Обычная остановка с расписанием, которое никто никогда не читает, потому что автобусы всё равно ходят как боги решат. С урной, которая вечно переполнена, и вокруг неё всегда валяются окурки, семечки и какие-то обрывки бумаг. С бабкой, которая торгует семечками из старого пакета. Она здесь сидит всегда и в любую погоду.
Бабку зовут тетя Зина. Я знаю, потому что однажды покупал у неё семечки. Она тогда сказала: «Держи, сынок. Ты на меня похож — вечно куда-то бежишь».
Я подлетаю к остановке. Часы на руке — старые, механические, отцовские — показывают 9:42. Автобус номер 42 приходит в 9:45. Три минуты, идеально. Я даже успею вытереть пот со лба и принять позу уверенного в себе человека, который не бежал, а просто шел быстрым шагом.
Я стою, перевожу дыхание. Рубашка мокрая, но это ничего — в автобусе просохнет. Портфель ставлю на асфальт, поправляю волосы. Смотрю по сторонам. Утро солнечное, но холодное. Октябрь. Листья уже почти все облетели, и они шуршат под ногами прохожих. На той стороне улицы — хлебный магазин. Я помню его с детства, когда мы жили в этом районе. Тогда он назывался «Булочная №7», и внутри пахло так, что слюнки текли. Сейчас — обычный магазин с пластиковыми окнами и камерой над дверью.
Я перевожу взгляд на остановку.
И тут я его вижу.
Он лежит. Не сидит, не стоит, опершись о столб с табличкой расписания. Не прислонился к скамейке, не сидит на корточках. Он лежит — поперек тротуара, прямо у входа на остановку. Так, что чтобы зайти под козырек, нужно либо перешагнуть через него, либо обойти по газону.
Мужик лет пятидесяти. В старом ветровке цвета хаки, застегнутом на одну пуговицу — вторую оторвало, и висит нитка. Ботинки черные, но такие старые, что черный цвет уже перешел в серый. Брюки — темно-синие, когда-то спортивные, а теперь просто тряпки. Лицом — вниз. Одна рука под головой, будто он собрался спать, а вторая — вытянута вперед, пальцы растопырены, будто он ловил что-то невидимое в воздухе.
Я смотрю на него и сразу в голове — как щелчок — возникает мысль: пьяный. Потому что так выглядит типичный пьяница. Так лежит: небрежно, беспомощно. С какой-то обреченностью, которая говорит: «Мне всё равно».
Я оглядываюсь по сторонам.
Люди идут. Много людей. Остановка возле жилого района, и в этот час все едут на работу — офисные работники, продавцы, охранники, кто-то еще. Женщина в синем пальто, с портфелем и огромными серьгами, которые звенят при каждом шаге, подходит к остановке, смотрит на мужика, перешагивает. Даже не замедляется. Её туфли — на таком высоком каблуке, что я удивляюсь, как она вообще умудряется стоять. Она ступает между его рукой и туловищем — чисто, технично, будто она всю жизнь тренировалась перешагивать через людей.
За ней — мужчина в кожанке. Лет сорока. Лицо строгое, щетинистое, взгляд исподлобья. Он смотрит на лежащего, потом на меня (наверное, проверяет, не мой ли это знакомый), потом обходит по дуге, метра в два. Он как будто старается не тревожить воздух вокруг мужика.
Парень с наушниками, в ярко-зеленой куртке, лет двадцати. Он вообще не видит — или делает вид, что не видит. Голова наклонена, шаг быстрый, он что-то активно обсуждает с тем, кто на том конце провода. Перешагивает, даже не опуская взгляда.
Бабка с семечками — тетя Зина — сидит на своем раскладном стульчике в трех метрах. Она смотрит на мужика, потом на прохожих, потом на меня. Её лицо — опытное. Такое бывает у людей, которые уже всё видели. Она отворачивается. Мол, «не мое дело, каждый сам за себя, я старая, мне нельзя связываться».
Я смотрю на часы. 9:43.
Через две минуты придет автобус. До собеседования — пятнадцать минут езды плюс пять минут пешком от конечной остановки. Я ещё могу успеть, если сяду в этот автобус. Следующий — только через двадцать минут и на нём я точно не успею. Это значит — опоздаю на собеседование, а это значит — всё. «Норд-Капитал» вычеркнет меня, поставит галочку «не пунктуален» и найдет другого.
Я делаю шаг.
Я делаю шаг вперед, чтобы перешагнуть через него. Моя нога поднимается: я уже выбрал траекторию — через левое плечо, чтобы не наступить на вытянутую руку. Это чисто техническое действие. Раз — и готово. Ничего личного, просто я опаздываю.
И в этот момент он шевелится.
Не встает, нет. Он просто переворачивает голову набок. Медленно, с усилием. Будто ему приходится ворочать не голову, а бетонную плиту. Его лицо поворачивается ко мне.
И я вижу.
Лицо — белое. Не бледное — белое, как бумага, на которой ничего не написано. Как стена в больнице. Губы — синие. Не просто бледные, а синие, как у утопленников в кино. Глаза закрыты, но веки дергаются. Мелко-мелко, как будто под ними что-то стучится и не может выйти.
Это не пьяница.
Я знаю пьяных: мой отец пил. Я видел его в любом состоянии — в хорошем, в плохом, в «отключке». У пьяных лица бывают красные, мятые, опухшие. Иногда — зеленоватые, но не белые и не с синими губами. У пьяных всегда есть запах. От этого мужика пахнет… почти ничем. Слегка — перегаром, но так, будто он пил вчера вечером, выпил полбутылки и заснул. Не больше. А еще пахнет сыростью — от ветровки, которая промокла насквозь.
Я опускаю ногу обратно на асфальт.
Автобуса еще нет. Я слышу его где-то вдалеке — рычание старого дизеля, которое с каждой секундой становится громче. Но я стою и смотрю на этого мужика, который лежит поперек остановки, и никто ему не помогает.
— Эй, — говорю я тихо.
Он не реагирует.
— Эй, — громче.
Он не отвечает, только веки дергаются быстрее.
Я приседаю на корточки. Портфель ставлю рядом с собой на асфальт. Голова мужика лежит на руке, и видно, что рука затекла — пальцы побелели от того, что он на них давит всем весом.
Я касаюсь его плеча. Ветровка мокрая насквозь. Не от дождя — от росы. Он лежит здесь давно. Может, пару часов, может, больше.
— Слышите? — говорю я. — Вы меня слышите?
Он издает звук. Это не слово, это вздох. Очень глубокий, с низкой нотой, будто он пытается что-то сказать, но не может. И потом — короткий стон. Тонкий, жалобный, такой, от которого у меня сжимается сердце внутри. Я слышал такие стоны только у своего деда, когда у него болело сердце, а он говорил: «Ничего, пройдет».
Я смотрю на часы. 9:44.
Автобус подъезжает. Я слышу его уже совсем близко — лязг металла, шипение пневматики. Люди подтягиваются ближе к краю тротуара. Кто-то перешагивает через мужика — еще раз. Кто-то обходит меня, потому что я сижу на корточках прямо посреди прохода.
Двери открываются. Первые пассажиры заходят. Я вижу, как женщина с серьгами поднимается по ступенькам, как парень в зеленой куртке прикладывает телефон к турникету, как мужчина в кожанке достает кошелек, чтобы купить билет у водителя.
Я мог бы встать и зайти. Сейчас, прямо сейчас. Отпустить плечо этого мужика, встать, сделать три шага — и я в автобусе. Я не опоздаю, я успею. У меня будет работа, новая жизнь, долгожданное море. Хотя бы на неделю.
Я не встаю.
— Водитель! — кричу я. — Вызовите скорую! Человеку плохо!
Водитель автобуса — здоровый мужик лет пятидесяти с усами, похожий на моего тестя, выглядывает из окна. Смотрит на меня, смотрит на мужика. Лицо у него становится серьезным.
— Скорая? — переспрашивает он.
— Да, давление, может инфаркт, я не знаю, но он не встает!
Водитель кивает, закрывает двери и уезжает.
Я смотрю на хвост автобуса номер 42, который сворачивает за угол, и чувствую, как внутри что-то обрывается.
Я достаю телефон. Мои руки дрожат. Это смешно — они дрожат не от страха за этого мужика, а от того, что я понимаю: собеседования не будет. Я звоню в скорую. Короткий гудок, второй, третий.
— Скорая помощь, диспетчер, здравствуйте.
— Здравствуйте, — говорю я. — На улице Воронцовского, остановка напротив хлебного магазина. Мужчина лежит на земле, не встает, лицо белое, губы синие. Я думаю, давление или сердце.
— Он пьян? — спрашивает диспетчер — женщина лет сорока, по голосу уставшая, но спокойная.
— Не знаю, — честно говорю я. — Может быть. Пожалуйста, пусть врачи посмотрят.
— Адрес повторите.
Я повторяю. Диспетчер записывает, говорит, что бригада выехала, и просит ждать на месте.
— Сколько? — спрашиваю я.
— Прибудет в течение двадцати минут.
Я кладу телефон в карман и смотрю на мужика. Он не шевелится, только дышит — тихо, поверхностно, и от этого дыхания ветровка чуть приподнимается на груди.
Я сажусь на асфальт прямо рядом с ним. Портфель кладу себе на колени. Холодно. Асфальт холодный, октябрьский, и я чувствую, как холод пробирается через джинсы. Но мне всё равно.
— Ты слышишь меня? — говорю я негромко. — Я вызвал скорую. Скоро приедут, ты держись.
Он не отвечает, но веки перестают дергаться.
— Меня Илья зовут, — говорю я. — А тебя?
— Бо… Бо-рис, — слышу я.
Голос — как скрип несмазанной двери. Тонкий, надорванный. Он меня услышал.
— Борис, — повторяю я. — Хорошее имя, у меня дядя Боря был. Он водителем работал на КамАЗе. Ты где работаешь, Борис?
Молчание и тяжелое дыхание.
— Работал… — наконец говорит он. — Слесарем, на заводе.
— Завод закрыли? — спрашиваю я.
Он не отвечает. Может, не слышит, может, не хочет отвечать. Я не настаиваю.
Я смотрю на часы. 9:51. Скорую обещали в течение двадцати минут. Я должен сидеть здесь до 10:11 минимум. Собеседование скоро начнется без меня. Я представляю, как интервьювер смотрит на часы, потом на пустой стул, ставит галочку и переходит к следующему кандидату.
Илья Кравцов — не явился. Причина: не указана. Статус: отклонен.
Я чувствую, как к глазам подступают слезы. От обиды, от злости, от несправедливости. Почему именно сегодня? Почему именно здесь? Почему я, а не кто-то другой — тот, кто перешагнул и уехал?
Я смотрю на мужика. Ему, наверное, хуже, чем мне. Намного хуже, а я сижу и жалею себя. Какой же я…
— Воды, — вдруг говорит он. Громче, чем раньше, почти отчетливо. — Пить, пожалуйста.
Я вскакиваю и оглядываюсь. Тетя Зина с семечками. Она смотрит на меня.
— Дайте воды, — говорю я. — У вас есть вода?
— Есть, — говорит она спокойно. — Сто рублей.
— Сто рублей за бутылку воды? — возмущаюсь я. В магазине она стоит тридцать.
— Ты не в магазине, — отвечает тетя Зина. — Вода тяжелая, я её сюда тащила. Сто рублей.
Я достаю кошелек. Достаю сотню. Даже не торгуюсь. Беру бутылку — без этикетки, с мутноватой на вид водой. Откручиваю крышку и приседаю рядом с Борисом. Приподнимаю его голову — осторожно, чтобы не сделать больно. Подношу горлышко к губам.
Он пьет, жадно. Сразу начинает давиться, кашляет, вода течет по подбородку, по шее, на ветровку. Я отнимаю бутылку, даю отдышаться. Потом даю снова. Он пьет еще. Почти полбутылки выпивает за минуту.
— Спасибо, — говорит он. — Ты... кто?
— Прохожий, — отвечаю я. — Скорая едет, скоро будет.
Он закрывает глаза. Я снова сажусь рядом. Тетя Зина не сводит с меня глаз. Потом она встает со своего стульчика, подходит ближе. Смотрит на Бориса, на меня.
— Сынок, — говорит она. — Ты молодец.
Я не отвечаю.
— Я таких, как ты, — продолжает она, — за семьдесят лет на этой остановке только двух-трех видела.
Она достает из пакета буханку хлеба, ломает пополам, протягивает мне.
— Когда очухается, дашь ему. С водой. Хлеб размачивать надо.
Я беру хлеб. Тетя Зина возвращается на свой стул и больше ничего не говорит.
Время тянется. Я сижу на асфальте, рядом со мной лежит чужой человек, у которого, может быть, инфаркт, и я ничего не могу сделать — только ждать врачей. Телефон молчит. Часы идут. 10:03. 10:07. 10:11. Скорой нет.
Я звоню снова.
— Вашу заявку приняли, — говорит диспетчер. — Бригада выехала. В связи с пробками — время ожидания увеличивается. Ждите.
Я кладу телефон и смотрю на Бориса. Он дышит ровнее, чем в начале. Может, вода помогла, а может, мне просто кажется.
— Борис, — говорю я. — Ты меня слышишь?
Он открывает глаза. Один глаз смотрит на меня — мутно, но осознанно. Второй закрыт.
— Слышу, — говорит он.
— Ты когда последний раз ел?
Он не отвечает. Долго молчит. Потом говорит:
— Вчера утром.
— Что ел?
— Бутерброд с маслом.
Я достаю хлеб. Ломаю маленький кусочек, макаю в воду и подношу к его губам. Он открывает рот, берет. Жует долго, медленно.
— Спасибо, — снова говорит он.
— Не надо спасибо, — отвечаю я. — Ты лучше скажи, как так получилось?
— Шел, — говорит он. — На остановку и... темно стало. Голова закружилась. Упал и встать не могу.
— Давление?
— Давление. Таблетки дома забыл.
Он замолкает. Я не знаю, что сказать. Кажется, он тоже.
Скорая приезжает в 10:23. Я слышу сирену еще издалека — сначала далеко, потом ближе, потом она перекрывает все звуки вокруг. Белая машина с мигалками останавливается прямо у остановки. Трое в синей форме вылезают быстро, четко. Врач — женщина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и уставшим лицом и два фельдшера — парни, похожие друг на друга, может, братья.
— Где пациент? — спрашивает врач.
— Здесь, — говорю я и отхожу в сторону.
Они работают быстро. Осматривают, меряют давление, ставят капельницу. Задают вопросы — Борис отвечает односложно, иногда невпопад. Врач поворачивается ко мне.
— Давление сто восемьдесят на сто двадцать. Он на грани инсульта. Вы ему давали воду?
— Да, — говорю я. — И хлеб.
— Не надо было хлеб, — качает она головой. — Но воду правильно, вы молодец. Если бы он пролежал так еще час...
Она не договаривает. Фельдшеры поднимают Бориса, укладывают на носилки. Он смотрит на меня, глаза уже яснее, чем были.
— Сынок, — говорит он. — Как тебя зовут?
— Илья.
— Илья... Ты запомни, — он хватает меня за рукав. Пальцы у него сильные, несмотря на состояние. — Я тебя не забуду, никогда.
— Вам нельзя волноваться, — говорит врач. — Поехали.
Они загружают носилки в машину. Дверь закрывается и скорая уезжает — сначала медленно, потом быстрее, и сирена затихает где-то за поворотом.
Я остаюсь один.
Стою на остановке. В руках — полбутылки мутной воды и полбуханки хлеба. Портфель стоит на асфальте. Рубашка — мокрая, грязная, в пятнах от земли и от воды, которую я расплескал. Я выгляжу как человек, который проиграл жизнь.
На часах 10:27.
Собеседование закончилось две минуты назад. Я достаю телефон и набираю номер из письма. Трубку берут после второго гудка.
— Отдел кадров, Светлана Борисовна, — голос ледяной.
— Здравствуйте, — говорю я. — Меня зовут Илья Кравцов. У меня сегодня на десять было собеседование. Я очень извиняюсь, но я не смог приехать. Произошла обидная ситуация. Я могу приехать попозже или в другой день?
Пауза. Долгая, такая, что я слышу, как она дышит.
— У нас много кандидатов, Илья, — говорит она. — Мы вас внесем в резерв. Ждите звонка.
И кладет трубку.
Я смотрю на телефон. «Ждите звонка». Это «больше не звоните, мы сами вам позвоним» по-взрослому.
Я сажусь на ту же скамейку, где сидел Борис перед тем, как упасть. Ставлю портфель рядом и смотрю на дорогу. Тетя Зина смотрит на меня.
— Не получилось, да? — спрашивает она.
— Не получилось, — отвечаю я.
— А ты не жалей, — говорит она. — Такие дела не жалеют. Такие дела — они как семечки. Одни пустые, другие полные. Ты полную вытянул.
Я не понимаю, о чем она говорит. Но киваю.
Домой я иду пешком. Медленно, целых тридцать минут. Вхожу в квартиру. Юля на кухне, варит суп.
— Ну как? — спрашивает она, не оборачиваясь.
— Не взяли, — говорю я.
Она поворачивается. Смотрит на мою рубашку, на грязные ботинки, на лицо. На секунду в её глазах — испуг. Потом она подходит, обнимает. Крепко. Так, что я чувствую запах её шампуня — кокосовый, дешевый, но самый родной в мире.
— Найдется что-то еще, — говорит она. — Обязательно найдется.
Я не плачу, я же сильный. Но внутри у меня пустота, которую не заполнить объятиями. Потому что я знаю: такие шансы не повторяются.
Неделю я хожу как в воду опущенный. Отправляю резюме — два, три, четыре в день. Ответов — ноль. Или отказы. Юля не спрашивает про работу. Она вообще молчит про это. Готовит ужин, гладит мои рубашки, просит вынести мусор. Нормальная жизнь. Только я знаю, что внутри у неё — такая же пустота. Просто она молчит.
На восьмой день звонит телефон.
Номер незнакомый. Сначала я думаю — очередной банк или опрос. Или кто-то ошибся, но отвечаю.
— Илья? — мужской голос. Низкий, спокойный, с хрипотцой. Чужой, я такого не знаю.
— Да, — говорю я. — Слушаю.
— Ты меня не знаешь. Меня зовут Андрей Викторович. Я начальник отдела кадров в компании «Прайм-Логистик».
Я замираю. «Прайм-Логистик». Я не отправлял туда резюме, я вообще не знаю такой компании.
— Я вас слушаю, — говорю я.
— Мне тут один человек рассказал о тебе. Борисыч. сосед мой. Лежал на остановке, плохом ему стало, а ты не прошел мимо. Помог, воду дал, скорую вызвал.
У меня отвисает челюсть. Я сажусь на стул прямо посреди кухни.
— Тот мужик... Борис... — бормочу я.
— Борисыч, — подтверждает Андрей Викторович. — Он у меня в подъезде живет, этажом ниже. Я его двадцать лет знаю. Мужик золотой, но здоровье ни к черту. Врачи сказали — если бы еще полчаса на асфальте, могли быть большие проблемы. А ты его откачал, можно сказать.
— Я просто воду дал, — говорю я.
— Воду, скорую, — перечисляет он. — И не прошел мимо. Знаешь, сколько людей прошло мимо? Борисыч сказал, что ты единственный остановился. И имя свое сказал, и сидел рядом, пока врачи не приехали.
— А как вы меня нашли?— спрашиваю я.
— Городок у нас маленький, — ответил он. — Да и связи полезные есть у меня.
Я молчу.
— Так вот, Илья, — продолжает он. — У меня в «Прайм-Логистике» есть вакансия, айтишник в отдел логистики. Зарплата — девяносто, плюс премия. Я посмотрел твое резюме, нашел тебя через соцсети. Ты подходишь, понимаешь?
Я не понимаю. У меня в голове шум.
— Приходи завтра, — говорит Андрей Викторович. — Расскажу, что к чему. Опоздания не страшны, мы люди понимающие.
— Спасибо, — выдавливаю я. — Спасибо большое.
— Не благодари, — отвечает он.
Он кладет трубку, я сижу на стуле и смотрю на экран телефона. Потом перевожу взгляд на Юлю. Она стоит у плиты, смотрит на меня. В руках у неё половник и суп капает с него на пол, но она не замечает этого.
— Что? — шепчет она.
— У меня собеседование завтра, — говорю я. — В девять.
— Какое собеседование? — не понимает она.
— Хорошее, — отвечаю я. — Очень хорошее.
Я работаю в «Прайм-Логистике» уже два года. Андрей Викторович оказался мужиком золотым — строгим, но справедливым. Не кричит, не унижает, объясняет спокойно. Отдел у нас небольшой, но дружный. Вместе кофе пьем, вместе проблемы решаем, вместе смеемся. Зарплату платят вовремя, даже тринадцатую в декабре.
Борисыча я увидел через месяц. Он пришел в офис с тортом. Стоял в дверях, в той самой старой ветровке, но уже чистой и застегнутой на все пуговицы. Увидел меня, улыбнулся. Обнял так крепко, что затрещали ребра.
— Ну здравствуй, спаситель, — сказал он.
— Здравствуйте, Борис, — сказал я.
— Какой я тебе Борис, — обиделся он. — Я Борисыч. Для своих — Борисыч, а для меня ты теперь свой.
Мы сидели в кабинете Андрея Викторовича, пили чай с тортом. Борисыч рассказывал, как его выписали, как прописали таблетки, как теперь ходит с тонометром в кармане. А под конец посмотрел на меня серьезно и сказал:
— Ты тогда не просто помог. Ты мне жизнь спас. Я это запомнил и Андрей запомнил. И другие запомнят, когда узнают.
— Я просто сделал, что должен был, — ответил я.
— Вот именно, — кивнул Борисыч. — Просто сделал, что должен. А этого, сынок, больше никто не сделал.
А я помню другое.
Я помню, как поднял ногу, чтобы перешагнуть. Как смотрел на часы, как считал минуты. Как почти решил, что его проблемы — не мои.
И до сих пор благодарю себя за то, что в тот самый последний момент я остановился.
Просто потому, что человек не может перешагнуть через другого человека. Не может. Иначе он перестает быть человеком. Это во мне сказалось — то, чему меня учили родители, то, что я видел в фильмах, то, что читал в книгах. Или просто совесть. Не знаю.
Но я остановился.
И поэтому сейчас, когда я иду по улице и вижу кого-то, кому нужна помощь, я не прохожу мимо. Иногда я опаздываю. Иногда люди говорят «спасибо». Иногда — нет. Иногда они пьяны на самом деле, и от них воняет, и они матерятся, и через десять минут встают и уходят сами.
Но я всё равно подхожу. Потому что однажды на остановке я почти прошел мимо. И чуть не потерял не только работу — я чуть не потерял себя.
А работа... работа приходит к тем, кто не прошел мимо. Проверено. Борисыч подтвердит.
Подпишись, если понравился рассказ!
Читайте другие рассказы: