Для тех, кто боится цифр в паспорте
Мой рассказ — для тех, кому до меня говорили: «Зачем в таком возрасте?»
Беременность шла на удивление ровно, и это само по себе успокаивало меня. Токсикоз был первые три месяца: меня укачивало в маршрутках, пересела на такси. Давление поднималось дважды, назначили таблетки, пила аккуратно. Отёки появлялись к вечеру, муж молча приносил тазик с прохладной водой. Моя беременность держалась под контролем благодаря Ирине Сергеевне в женской консультации на Астраханской в Саратове. Невысокая женщина с короткой стрижкой, говорила мало, смотрела анализы внимательно. Она была из тех врачей, которые не пугают сверх необходимого. Её спокойствие понемногу передавалось мне. Страх за здоровье ребёнка не отпускал меня всю беременность — но хотя бы не парализовал.
Двадцать лет назад у меня было кесарево. Дочь Алина родилась, когда мне было 27, и тогда всё пошло не по плану: схватки ослабли, несколько часов ничего, потом операция. Сейчас Ирина Сергеевна смотрела на старый рубец и говорила: «Шансы на естественные роды есть. Рубец состоятельный. Готовьтесь морально». Я готовилась — скачивала дыхательные упражнения, покупала компрессионные чулки, читала форумы женщин за сорок. Но что-то внутри меня было уверено: всё равно кесарево, как тогда.
Но главное было впереди.
Перед родами
Схватки начались не по расписанию — за две недели до предполагаемой даты. Поначалу я не могла сразу признать: это настоящее.
Ночью появилась тянущая боль в пояснице. Андрей проснулся, положил ладонь мне на живот.
— Едем в роддом? — спросил он.
— Тренировочные. Ложись спать.
Утром боль никуда не делась. Я сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно — в Саратове ранним утром никого нет, только дворник метёт тротуар у ближайшего магазина. Думала, что просто ноет поясница. Потом боль начала приходить волнами: каждые семь минут, потом пять, потом четыре.
— Андрей, — позвала я. — Это не тренировочные.
Муж появился в дверях уже с сумкой. Собрал её ещё накануне.
Я позвонила в скорую. Диспетчер уточнила мой возраст, сорок семь лет, и переспросила. Потом сказала ждать. Бригада приехала через двадцать минут, молодой фельдшер Сергей.
— Первые роды? — спросил деловито.
— Вторые. Первый раз кесарево, двадцать лет назад.
— Ясно. Едем в четвертый, он ближе.
Я хотела что-то возразить про другой роддом. Но схватки шли каждые три минуты, и в машине скорой не до споров.
В роддоме
Приёмный покой роддома №4 на улице Политехнической встретил запахом хлорки и усталой регистраторшей. Осмотр провела Нина Петровна — маленькая врач с белыми кудрями, двигалась быстро и сразу к делу.
— Раскрытие шесть сантиметров. Рожаем. Переодевайтесь.
В суматохе я отдала документы не глядя. Потом обнаружила, что вместе с обменной картой сунула Нине Петровне паспорт Андрея — он лежал в той же сумке.
— Это ваш документ? — спросила она.
— Перепутала. Это мужа.
Нина Петровна вернула паспорт без слов. В коридоре проехала каталка с другой роженицей: молодая девушка кричала громко. Я шла рядом с акушеркой Натальей, крупной женщиной с громким голосом, и молчала. Дышала, как учили.
— Правильно, — сказала Наталья. — В 47 лет рожают. Не развалишься. Давай.
Родовая была небольшой. Старая кушетка, бледно-зелёные стены, высокое окно с серым сентябрьским небом. Аппарат КТГ на кронштейне, никакого фитбола, никакой музыки.
Роды
— Полное раскрытие, — сказал молодой врач Вадим, щурясь. — На следующей схватке тужимся.
— Уже? — Я не поверила. — Прошло два часа.
— Бывает. Организм помнит. Дышим.
Страх был сильнее боли. Хотелось одного: услышать ребёнка. Живой, кричит. Только бы услышать его крик, только бы всё получилось сама. Что-то не отпускало меня весь этот час, и это было страшнее схваток. Смотрела в потолок и считала плитки — двадцать одна, двадцать две. Кушетка скрипела. Схватки шли волнами, и у меня не было времени думать ни о чём, кроме следующего выдоха.
— Не жди, тужься сейчас! — командовала Наталья.
— Сейчас, — выдохнула я.
— Сейчас!
Тело не слушалось меня: старые рубцы тянули. Было больно, по-настоящему больно. Я закричала тогда первый и единственный раз за всё время.
Потом услышала крик сына.
Вес 3650 граммов, рост 52 сантиметра, оценка Апгар 8/9. Я выдохнула так, будто не дышала весь последний час.
Я лежала и не могла остановить мелкую дрожь — не от боли, от облегчения.
Зашивали разрывы долго. Я смотрела в потолок и почти ничего не чувствовала.
— Молодец, — сказала Наталья. — Нормально родила.
Потом принесли ребёнка. Он смотрел мутными глазами куда-то вбок и морщил лоб. Я взяла его и сразу подумала: вот. Вот и всё.
Принесли завтрак — гречку с котлетой. Я съела всё до дна, хотя обычно в больницах есть не могу.
Послеродовое отделение
Палата на четверых. Три соседки — все лет двадцати пяти, максимум двадцати восьми. Когда я зашла с сыном, никто сразу ничего не сказал.
Лена, темноволосая девушка с лёгким косоглазием, спросила осторожно:
— Вы бабушка или мама?
— Мама. Первый раз этот вопрос слышу. Но не последний.
Она смутилась. К концу второго дня меня это немного отпустило: мы уже болтали о кормлении и смесях как ни в чём не бывало.
Медсёстры смотрели настороженно. Одна молоденькая на каждом обходе спрашивала: «Молоко есть?» — с таким видом, будто ожидала отрицательного ответа. Молоко пришло на третий день. Я кормила сама, хотя пальцы немели и болели. Раз за разом укладывала ребёнка по-новому: искала позу, которая не резала суставы. Медсестра заглянула, увидела.
— О, нормально. Я думала, у вас не будет.
— Почему не будет?
— Ну... возраст.
Я промолчала.
Усталость, которая настигала меня каждый вечер, была глубинной: не та, что после бессонной ночи. Я засыпала мгновенно в любую свободную минуту и просыпалась через два с половиной часа от крика. Андрей звонил по три раза ночью, просто проверял.
Минусы, которые я запомнила
Выписка и бюрократия
Выписка затянулась на четыре часа. Виноват оказался тот самый паспорт мужа: в справке стоял неправильный номер. Нина Петровна нашла ошибку, сказала, что документ надо переделывать. Андрей ждал на улице, его не пускали внутрь. Я сидела в коридоре на холодном пластиковом кресле, держала ребёнка на руках и ждала, пока в регистратуре перепечатают бумаги. Разобрались не сразу.
Потом регистраторша сказала, не поднимая глаз:
— Можно идти.
Я вышла сама, с ребёнком. Андрей стоял у ворот и пошёл навстречу почти бегом.
Комментарии персонала
Несколько раз слышала что-нибудь в свой адрес. Санитарка тётя Зина негромко, убирая коридор: «Смелая вы. В 47 рожать». Не осуждала — просто констатировала.
Одна медсестра спросила напрямую:
— А внуки есть?
— Есть. Дочь в этом году родила.
— Внук и сын — в один год?
— Именно.
Она охнула. Я пожала плечами.
Усталость
Восстановление шло медленнее, чем я рассчитывала. После кесарева в 27 лет на третий день я уже ходила нормально. Сейчас каждый вечер к закату я буквально падала. Спала урывками, вставала по ночам, пила витамины горстями. Тело держалось — но еле.
Мой вердикт
Роды в 47 — это возможно. Мой организм справился, хотя внутри меня жило стойкое убеждение обратного. Но нужно быть готовой к тому, что восстановление займёт больше времени, что вокруг будут удивлённые взгляды и вопросы, и что спать в полноценном смысле получится нескоро.
Ни разу не пожалела. Ни на миг.
Финальный аккорд
Домой ехали на такси. Водитель, пожилой мужчина с аккуратно подстриженными сединами на висках, посмотрел в зеркало и спросил:
— С внуком едете?
— С сыном.
Он помолчал. Потом сказал коротко:
— Молодец.
И до самого двора не произнёс больше ни слова.
Сыну сейчас два года. Он ходит, падает, встаёт и смеётся. Я устаю — это правда. Но каждый вечер, когда укладываю его спать и он хватает меня за палец во сне, ни о чём не думаю.
Всё равно — слава богу за всё.