«О боги, нет!»
С самого утра Тенхейре боялась, что случится нечто подобное. В месяц Бурь ей минуло пятнадцать весен, и сегодня она впервые готовилась сделаться лоном Эмехтей, готовилась принять того, кто первым возжелает ее. Но стоило ей заметить в толпе сначала братьев, а следом — их спутника, которого они со смехом подталкивали, как сердце ее рухнуло наземь и разбилось, точно глиняная крынка.
Братья — Тенхейре просто звала их так, на самом деле она приходилась им совсем дальней родней. «Чужачка», «подкидыш», «дармоедка» — так чаще всего называла ее тетка Шейерле. А сыновья тетки, все четверо, подражали матери — сперва невольно, потом охотно. Даже меньшой, Гаолаш, которому боги даровали при рождении доброе сердце. Воистину, дурному человек учится легче.
Они шли и смеялись. Голоса их будто взлетали над шумной толпой, над плеском воды из медных, усыпанных самоцветами ритуальных чаш, веселыми голосами женщин и девушек, что запрудили весь храмовый двор. Здоровяк Киши небрежно расталкивал людей плечом, прокладывая дорогу младшим братьям. Гаолаш держался следом и глупо ухмылялся, словно не понимал, что сейчас произойдет. А Иревак и Аддаш тащили под руки и подталкивали в спину кривого Хурру.
Медник Хурра был не просто крив — лицо его походило на ком глины, который горшечник отбросил, отчаявшись слепить что-нибудь путное. На макушке и подбородке этот ком словно утыкали черной свиной щетиной. Даже отсюда Тенхейре чуяла мерзкий запах прокисшего пива — Хурра все время пил с ее братьями, но, хотя был отнюдь не беден, нечасто тратил серебро на городскую купальню и прачек.
И сейчас ей придется протянуть ему руку, уйти с ним в темный покой храма, где царит прохладная тишина, и там…
«О Эмехтей, великая и милосердная, спаси! Уж лучше прокаженный из долины, чем он!»
В отчаянной мольбе Тенхейре обратила взор к изваянию богини, вынесенному во двор храма в честь праздника. Чело медной Эмехтей венчал убор из рубинов, блестящее ожерелье на шее заставляло щуриться и жрецов, и собравшихся мужчин и женщин. В одной руке богиня держала короткий толстый жезл, а на другой, раскрытой, лежала горсть ячменя. Изваяние и его помост были увиты цветами. Весь залитый солнцем двор и темные, жуткие пасти низких входов затягивал дым благовонных курений. Как никогда, Тенхейре захотелось самой стать дымом и улететь прочь, развеяться в чистом высоком небе, мчать вместе с облаками, детьми веселого бога Замару, лишь бы подальше отсюда.
— Ты что-то не рада, сестрица, — послышался насмешливый голос Киши. — Ведь правда, братья? Совсем не рада! Разве так встречают избранника богини?
Близнецы Аддаш и Иревак крепче подтолкнули Хурру, так, что он чуть не врезался в Тенхейре. Она попыталась увернуться, но Киши сгреб ее за плечи и насильно вытянул вперед ее руку. Дешевые браслеты из раскрашенных глиняных бусин слетели с тонкого запястья и разбились о каменные плиты под ногами.
— Ну, так пошли… — промычал себе под нос Хурра.
Вновь Тенхейре огляделась вокруг. Никто не смотрел в их сторону, каждый был увлечен собой. Жрецы и жрицы в бело-черных одеждах воскуряли благовония и пели гимны, почти не слышные в людском гомоне. «Молю вас, хоть кто-нибудь, посмотрите сюда, помогите мне! Это уже не священный обряд, это святотатство, и это просто…» В памяти услужливо воскресли рассказы тетки о близости с мужчиной и сальные шутки братьев. Нет, она не переживет, лучше умереть…
Киши всунул руку Тенхейре в липкую ладонь Хурры. Иревак с Аддашем, не столь крупные, как их старший брат, принялись неуклюже пробиваться сквозь толпу. Видимо, за кем-нибудь из младших храмовых служителей, чтобы тот засвидетельствовал совершение обряда и заодно проводил «лоно богини» и ее избранника в свободную каморку. Вновь Тенхейре попыталась вырваться, и тогда Киши так стиснул ее локоть, что она чуть не закричала.
— Не упрямься, дура! — прошипел он ей в ухо, обдавая запахом хмельного. — Тебе же будет хуже. А не то мы все продолжим обряд — потом, когда Хурра закончит с тобой. Кстати, мать уже свила для тебя новую кожаную плетку — видно, пойдет на пользу…
— Отпусти ее.
Слова прозвучали негромко, но будто заглушили шум и гам вокруг. Шепот Киши, похожий на шипение ядовитой змеи шугут, растаял, как дым. Незнакомый же голос звенел, как клинок, покинувший ножны перед битвой.
Замерев от ужаса и нежданной надежды, Тенхейре вскинула голову. Таких мужчин, как стоящий в двух шагах от нее, она никогда прежде не видела и не могла вообразить, что такие бывают, хотя знала, что в других землях живут люди, вовсе не похожие на смуглых, черноволосых жителей Зуррамы.
Человек был одет, как многие в толпе — в длинный кергашан, скрывающий и тело, и голову. Но сейчас плотная бурая ткань была откинута с головы, а слева у стоп она странно топорщилась, словно ее что-то приподнимало. Волосы и борода чужестранца были цвета сияющей меди, да и кожу позолотили солнце и ветер, а не кровь предков. Он походил на скалу, неподвластную самым жестоким песчаным бурям, а глаза его сверкали, как драгоценные гагаты в поясе Эмехтей.
— Отпусти, — повторил незнакомец. Он говорил по-зуррамски правильно, только звуки произносил тверже. — Ты нарушаешь обычай.
— Откуда тебе, приблудной собаке, знать о наших обычаях? — вскинулся Киши.
Застрявшие в толпе Аддаш и Иревак вернулись, привлеченные спором. Братья сгрудились вокруг Хурры, который выпустил руку Тенхейре и выглядел растерянным. В глазах всех пятерых она увидела страх: они боялись этого человека — явно воина, которому нипочем ни кулаки, ни ножи. Наверняка они тоже поняли, что под кергашаном у незнакомца скрыт длинный меч.
Не глядя на Хурру и братьев, воин шагнул вперед и протянул руку к Тенхейре.
— Ты согласна пойти со мной?
Она не сразу смогла ответить. В груди ее разлилось нежданное тепло, и захотелось разом плакать и смеяться. Она поглядела ему в глаза: они были темнее самого мутного меда, но в глубине сверкали золотые огоньки. Руки вновь задрожали, хотя уже не от страха, а следом дрогнули колени под лучшим нарядом из поблекшей желтой шерсти. Тенхейре разлепила пересохшие губы, чтобы ответить, но ее перебил Киши.
— Никуда она с тобой не пойдет, чужеземец! — Похоже, к брату вернулась привычная дерзость. — Наш приятель пришел первым, так что убирайся прочь или поищи себе другую девку.
— Ваш приятель не пришел, — спокойно произнес чужестранец. — Вы его привели — как я понимаю, нарочно, чтобы унизить эту девицу и насмеяться над нею. Или вы совсем не страшитесь гнева вашей богини, если дерзаете кощунствовать над священным обрядом…
— Да кто ты такой, чтобы нам указывать? — рявкнул неожиданно осмелевший Хурра. — Лживый змей! Никто меня не вел, я сам пришел! И я возьму эту женщину, даже если придется…
— Что придется? — так же спокойно сказал чужестранец, глядя на сжатые кулаки и налитое кровью лицо Хурры. — Драться со мной? Не иначе, ты и твои приятели жаждете встретиться со своими богами лицом к лицу.
Тенхейре казалось, что в каменные плиты храмового двора сейчас ударит молния. Молча переводила она взор с разъяренных лиц своих обидчиков на суровый лик нежданного защитника. Сердце колотилось, точно пойманная бабочка в глиняном сосуде. Хотелось то провалиться сквозь землю, то сделаться крохотной, как букашка, то взлететь в небо и умчаться прочь, как она мечтала совсем недавно. Только умчаться не одной, а с ним.
Она видела, как братья схватились за ножи. Гаолаш тотчас юркнул в толпу, которой словно не было дела до случившегося, зато Киши и близнецы явно приготовились драться насмерть, как и Хурра — хмель порой превращал его не в лентяя, а в буяна. Чужестранец же, казалось, ничуть не встревожился, словно заранее был уверен в своей победе. Или в том, как думалось потом Тенхейре, что драки не случится.
Ее и впрямь не случилось. Звенящий от гнева воздух разорвал певучий голос жреца: «Именем богини заклинаю, остановитесь!» Тенхейре с облегчением вздохнула, заметив рядом со жрецом Гаолаша: теперь понятно, куда и зачем он убегал. Ох, и достанется же ему от братьев, если они узнают…
— Что за непотребство в сей святой день! — воскликнул жрец. — Вы, дети Зуррамы, и ты, сын чужеземных ветров! Разве можно обагрять кровью храм великой Эмехтей! В день веселья и любви — давать волю злобе и гневу!
Жрец был из младших служителей — совсем молодой, не старше двадцати весен. Глаза его пылали, бело-черное одеяние казалось облаком священных курений, окутавших его. Но весь он словно излучал свет, которому нет имени в языках смертных. Которому не в силах противиться ни один человек, даже самый дерзкий.
Тенхейре готова была кинуться наземь перед жрецом, вцепиться в его одеяние и молить его и богиню о защите. Но она не осмелилась, ибо законами Зуррамы женщине надлежало держать себя со скромностью и покорностью, особенно при служителях богов. Словно уловив ее сомнения, чужестранец заговорил первым:
— Тогда рассуди нас, служитель богини. — Он учтиво поклонился жрецу. — Было ли прежде, чтобы одну женщину, избранную лоном Эмехтей, желали сразу двое мужчин? Как решались такие споры?
— Нечего здесь решать! — загомонили братья. — Он пришел первым, он взял ее руку! — Киши вытолкнул Хурру вперед, тот закивал щетинистой головой. — А этот нечестивый пес…
— Я видел, как эти люди подталкивали своего приятеля, — прервал чужестранец. — А он как будто не понимал, куда его ведут. Ты сам видишь, служитель богини, что он пьян, как и все они. Дозволено ли приступать к лону богини, отведав хмельного?
Тенхейре не сводила глаз со жреца. Он же казался задумчивым: вероятно, впервые встретился с подобной трудностью, но не желал тревожить понапрасну старших жрецов и жриц, занятых священнодействиями. Наконец, хмурые складки исчезли с его лба, а взор просиял тем же неземным светом.
— Пусть вас рассудит сама Эмехтей, — сказал жрец. — Ты и ты, — он указал на Хурру и чужестранца, — идемте со мной к изваянию. Я дам каждому по горсти благовоний, и вы бросите их на жертвенник Эмехтей. Чью жертву она примет, тот и станет сегодня супругом ее лона.
Хурра при этих словах переглянулся с Киши и прочими. Тенхейре поняла, что они если не испугались, то присмирели. По лицу чужестранца же пробежала тень — не то раздумий, не то скрытой досады.
— Я согласен, служитель богини, — сказал он в ответ. — Правда, я чту своих богов и не кланяюсь чужим. Но да не вменят они мне сей поступок в грех, ибо я сделаю это ради девицы и ее чести.
Тенхейре услышали смешки братьев: «Честь девки? Да какая там честь! Только и добра, что лоно для нашей радости!» Ее саму слова чужестранца тоже смутили. Быть может, в родной его стране женщин ценят выше, чем в Зурраме. Это казалось ей странным, но отчасти справедливым. Не у каждой находится такой заступник, если нет ни отца, ни мужа.
Пока они шли к жертвеннику Эмехтей, на них оглядывались. По толпе, точно предвещающий бурю ветер, пробежали шепотки: такого люди Зуррамы никогда еще не видели ни на одном празднестве. Тенхейре старалась идти поближе к жрецу и чужестранцу, подальше от братьев, которые косились на нее с плохо скрытой злобой. На миг в душе взметнулся стеной песка колючий ужас: а что будет потом, когда она вернется домой? Не сегодня, так завтра ее домочадцы отыщут способ отомстить ей за неповиновение, и тогда она пожалеет, что не уступила вонючему Хурре. Но размышления пришлось прервать, ибо жрец подвел обоих спорщиков к жертвеннику Эмехтей.
— О великая богиня, матерь людей и всего живого! — торжественно возгласил жрец, воздев к небу крашенные хной руки. — Ты, чье священное пламя возжигает любовь в людских сердцах и зарождает жизнь в женских утробах! Рассуди в милости и справедливости своей, кому из двух мужей сделаться ныне избранником твоего лона! Пошли знамение, и да узрят люди твои великую твою любовь и милосердие!
Окончив молитву, жрец подал знак, и спорщики бросили клейкие буро-лиловые комочки благовоний на алые угли. Рука Хурры заметно дрожала, он швырнул свое подношение так, словно кидал камень в надоедливую кошку за окном. Чужестранец же слегка помедлил и тихо прошептал что-то. Тенхейре глядела на его пальцы, все в твердых мозолях от оружия: они едва шевельнулись, бросая благовония, а движение руки было быстрым и точным, и при этом — завораживающе красивым.
Тенхейре показалось, что в этот миг, решающий ее судьбу, все вокруг застыло: люди, солнечный зной, облака в небе, угли на жертвеннике и густой благовонный дым, что рождается от них. В следующее мгновение, ставшее для нее долгим, как страх неминуемого наказания, дым ожил.
Половина подношения Хурры упала мимо. То же, что попало в огонь, тотчас вспыхнуло, как смолистое дерево рэш, испуская черный, стелющийся дым. От благовоний, что бросил чужестранец, вверх взметнулось легкое душистое облачко, но не белое, а золотистое, как небесный свет. Облачко лениво завилось кудрями и растворилось в белом потоке, уносясь ввысь, в блаженное обиталище богов.
Крики людей — испуганные, изумленные, радостные — едва не оглушили Тенхейре. Она качнулась на уставших ногах, но жрец ловко поддержал ее под локоть. Сделав чужестранцу знак подойти, он вложил в его ладонь руку Тенхейре.
— Вы видели, люди Зуррамы, как великая Эмехтей явила свою волю! — возгласил жрец. Глаза его сияли пуще прежнего, лицо пылало от восторга. В это миг он сам казался божественным посланником, а не человеком. — Да будет так, и да примет сия девица того, кого посылает ей богиня!
Толпа испустила ликующий вопль, послышались удары в ладоши. Многие — и мужчины, и женщины — сбросили пестрые кергашаны с голов и плеч и воздели руки к изваянию Эмехтей. Тенхейре же казалось, что она грезит наяву. Солнечный день померк, и остался лишь взор гагатовых глаз, нежданно добрая улыбка и сильная рука, сжимающая ее пальцы.
Впрочем, нет. Осталось еще кое-что — об этом говорил злобный шепот, сочащийся сквозь всеобщее ликование. Тенхейре обернулась к жрецу, собирая всю свою храбрость.
— О служитель доброй богини! — воскликнула она. — Молю тебя, выслушай меня и прости за дерзость. Эти люди, — она кивнула на братьев, — родня мне, я живу в их доме. Я боюсь, что их злость на меня окажется сильнее страха перед волей Эмехтей…
Жрец знаком прервал ее, брови его сурово сдвинулись.
— Не страшись, избранница богини, ибо тебе нечего бояться. — Он оглянулся на Киши и прочих. — Пусть проклятье Эмехтей и всех богов падет на головы тех, кто чем-то обидит тебя. Если же злоба их впрямь столь велика, как ты говоришь, то приходи сюда, к стопам доброй богини. Она не оставляет несправедливо обиженных, и приют для вдов и сирот примет тебя.
Тенхейре мало верилось в благочестие тетки и братьев, но на душе вдруг стало легко. Все сторонние, ненужные думы слетели с нее, будто грязная одежда, которую сбросили перед входом в купальню. Чужестранец легонько сжал ее руку, она взглянула на него в ответ. «Да», — сказала она сама себе — и ему. А жрец указал им на ближайший темный вход, где еще не висела связка бело-черных лент.
