Часть 5. Ожидание
Кольцов считал дни. На двадцать первый перестал.
Не потому что потерял счёт. Потому что счёт перестал иметь смысл. Записка ушла три недели назад. В бараке было так же, как до неё. Может, чуть хуже.
Режим поменялся в первую неделю после того, что случилось с Саидом. Сначала урезали пайку, хлеб выдавали теперь вечером, не утром, и на человека меньше куска. Потом появились ночные подъёмы.
Лыткин делал это без предупреждения. В три часа, в четыре, иногда в половине второго. Дверь барака распахивалась, снаружи бил фонарь, и охранник, Витёк или кто другой, кричал одно слово: «Встали». Все вставали. Выстраивались у нар. Лыткин проходил вдоль шеренги, смотрел на лица. Ни о чём не спрашивал. Потом разворачивался и уходил.
Это было хуже работы. Работа хотя бы имела конец.
Кольцов научился просыпаться за несколько секунд до того, как хлопала дверь. Не знал, как это получалось. Тело само. Он лежал с открытыми глазами в темноте, слышал шаги на промёрзшей земле снаружи и ждал хлопка. Когда дверь наконец открывалась, он уже сидел.
В бараке к январю было восемнадцать человек. Кострома, тот мужик с рынка, лежал с простудой на нижних нарах и кашлял так, что ночью это слышалось как отдельный звук поверх всего остального. Дед спал у дальней стены, под одеялом с головой. Он всё больше молчал. Лишнюю пайку ему уже не давали, откуда-то это убрали, и Дед стал совсем серым, тихим, передвигался по бараку ближе к стенам.
Саид был в яме.
Яма находилась с северной стороны барака, там, где стена почти вплотную к забору. Два на полтора, в рост человека, сверху арматурная решётка на замке. Лыткин сам бросал хлеб туда раз в день, больше никому не разрешал подходить.
Кольцов подходил.
Не сразу и не в открытую. На четвёртый день нашёл момент, когда двор был почти пустой, подошёл к северной стороне под видом того, что несёт вёдра к умывалке. Присел как бы завязать сапог у самого угла. Скосил взгляд вниз.
Саид сидел на корточках под решёткой, в тюбетейке, руки засунуты под мышки. Поднял голову и посмотрел на Кольцова. Ничего не сказал.
Кольцов тоже. Завязал сапог и ушёл.
На следующий день Лыткин прошёл мимо него на выходе из бытовки. Обычно он бросал взгляд мимоходом, оценивал. В этот раз не посмотрел. Прошёл как сквозь пустое место.
Это было хуже, чем если бы посмотрел.
* * *
Кто доносил, Кольцов понял примерно на десятый день. Не понял точно, но стало ясно, что есть кто-то. Потому что трижды за этот срок Лыткин появлялся в бараке именно тогда, когда в нём происходило что-то, чего не должен был видеть посторонний.
Первый раз пришёл, когда Кострома передавал кому-то хлеб, берёг для больного. Второй раз появился прямо в разгар тихого разговора двух мужиков о том, нельзя ли попробовать подкопать под забором с восточной стороны. Третий раз Кольцов не запомнил деталей, запомнил только выражение лица Лыткина: он знал, зачем пришёл, ещё до того, как открыл дверь.
Подозрение само собой ложилось на Деда. Он был здесь дольше всех, он умел исчезать из поля зрения, его никто не трогал. Это в совокупности читалось понятно.
Кольцов выбрал вечер, когда все разбредались по нарам после отбоя. Подошёл к Деду тихо, сел рядом. Деда и так передёрнуло от этого движения, он сжался.
- Геннадий.
- Что, сыночек.
- Разговор есть.
Дед поправил очки с одним стеклом, перемотанные синей изолентой. Смотрел в сторону, не на Кольцова.
- Говори.
Кольцов не торопился. Помолчал.
- Кто докладывает Лыткину о том, что здесь происходит.
Дед не ответил сразу, задышал часто, короткими вдохами. Потом сказал:
- Охти, ну что ты, сыночек, я же ничего...
- Геннадий.
- Я тебе клянусь, я...
- Не клянись. Говори.
Деда повело. Он начал сразу говорить слишком много. Про то, что раз сказал Лыткину, что Кострома плохо себя чувствует, но это же не донос, это он думал по-доброму, надо же чтобы больного посмотрели. Про то, что ещё летом, до Кольцова, рассказывал, как один молодой парень что-то прятал под нарами, но это же было опасно для всех, правда ведь. Про то, что однажды за пайку, да, один раз только, сказал, что мужики ночью разговаривали о чём-то.
Слова шли отдельно и кучей, он путался, поправлял, вспоминал детали ненужные, забывал нужные.
Кольцов слушал и через несколько минут понял: Дед не тот человек. Не потому что он хороший. Не потому что не предавал. А потому что настоящий осведомитель не вываливает так. Он дозирует, отбирает. Дед нёс всё подряд, потому что боялся, а не потому что привык.
Он рассказывал правду. Неприятную, мелкую, постыдную правду о мелких слабостях. Но это не объясняло точность Лыткина.
Кольцов встал.
- Ладно.
Дед вцепился в рукав его робы.
- Ты не скажешь никому, сыночек? Я же не со злобы. Я же только...
Кольцов снял его руку. Не грубо.
- Не скажу.
Пошёл к своим нарам. Дед ещё что-то говорил за спиной, тихо, сам себе. Плетью обуха не перешибёшь, повторил он раза два.
* * *
Павел появился сам.
Он был из тех, кого Кольцов занёс в память ещё в первые дни и больше к нему не возвращался. Около пятидесяти, из Костромской области, с тёмными кругами под глазами, которые никогда не проходили. Ни с кем не разговаривал. Работал без разговоров, ел без разговоров, ложился первым.
На двенадцатую ночь после того, как Кольцов закончил с Дедом, Павел подошёл к его нарам.
Кольцов не спал. В бараке уже давно стояла та ночная тишина, в которой слышно, кто дышит ровно, а кто нет. Он слышал, как Павел подходит. Не открыл глаза.
Павел остановился рядом. Постоял. Потом присел на корточки у нижнего яруса и сказал почти без голоса:
- Поговорить надо.
Кольцов открыл глаза и сел.
Павел смотрел на него. Лицо у него было такое, как бывает у людей, которые приняли какое-то решение и теперь не рады, что приняли, но и отступить уже нельзя.
- Это я, - сказал он.
Кольцов не ответил. Ждал.
- Он знает адрес. Там жена. И двое детей. Младшему три года.
Пауза была долгой. За стеной барака гудел ветер, тянул что-то по жести крыши.
- Он сказал мне, как только привезли. Ещё в первый день. Сказал: ты мне говоришь, что здесь делается, и я не трогаю твоих. Не скажешь, пошлю людей. У меня люди везде.
Кольцов смотрел на него. Лицо Павла не было лицом предателя из кино. Обычное лицо уставшего человека, у которого не было хорошего выбора.
- Долго это?
- С октября.
- Ты знал про записку?
Пауза.
- Нет. Я не знал, что ты написал. Я видел только, что ты ходил к ларьку. Сказал ему: ходил к ларьку, купил сигареты. Больше ничего не видел.
Кольцов откинулся к стене нар. Стена была холодная, холод шёл через робу сразу.
Значит, Лыткин знает, что был ларёк. Не знает, было ли что-то ещё. Или знает и ждёт.
- Почему сейчас?
Павел опустил голову. Потом поднял.
- Потому что больше нельзя. Саид в яме. Кострома кашляет. Я ночью лежу и думаю: если тут кто-то умрёт, это я тоже. Часть меня.
Молчали.
- Я не скажу, - сказал Кольцов.
Павел медленно выдохнул.
- Ты больше не докладываешь. Ничего. Что бы ни спросил.
- Он пришлёт людей.
- Может. Может, не пришлёт. Может, блефовал с самого начала. А может, там уже всё в порядке и ничего не нужно. Ты не знаешь.
Павел помолчал.
- Не знаю, - согласился он наконец.
Кольцов посмотрел на него.
- Иди спать.
Павел встал. Постоял секунду, открыл рот и закрыл. Ушёл к своим нарам, лёг, натянул одеяло.
Кольцов лежал и смотрел в доски над головой. Записка была у Тёти Вали три недели назад. Он не знал, передала ли она. Если передала, то трубку на том конце, может, и взяли. А может, положили записку в стол и написали в журнале: «Рассмотрено».
Он не знал ничего. Это было самое трудное.
* * *
Князев приехал на завод в четверг, во второй половине января.
Машину взял служебную, УАЗ, хотя мог взять свои Жигули. Служебная выглядела весомее. С ним поехал один человек, Дёмин, молодой, молчаливый, хорошо умел смотреть на всё сразу.
Дорога до Собинского района заняла чуть меньше часа. Снег лежал по обеим сторонам бетонки плотными пластами, деревья стояли серые, небо над ними такое же. Поворот на грунтовку был обозначен покосившимся столбом без указателя.
Завод показался за поворотом сразу. Ворота, колючая проволока поверх забора, кирпичные постройки. Печь обжига не работала, труба не дымила. Во дворе никого видно не было.
Лыткин вышел сам, не через охранника. Это что-то говорило. Узкое лицо, тонкие губы, глаза не моргали. Посмотрел на машину, на Князева, на Дёмина. Дубинку держал за поясом, не в руке.
- Пожарная инспекция, - сказал Князев.
- Она в другом ведомстве.
- Плановая проверка. Совместная.
Лыткин помолчал, подождал ещё секунду. Открыл ворота.
Хозяин появился через десять минут. Шёл от дальнего строения, в дублёнке, в каракулевой шапке, с термосом в руке. Красное лицо, одышка. Толстые пальцы.
- Андрей Сергеевич, - сказал он с расстояния, по-свойски, точно они давние знакомые. - Что же не предупредили, мы бы подготовились.
- Плановая. Не предупреждают.
Он пожал Князеву руку. Ладонь сухая, тёплая, крепкая.
- Пройдёмте, покажу всё хозяйство.
Они прошли по двору. Печь обжига, склад, площадка для сушки кирпича под навесом. Несколько человек в робах работали у навеса, складывали кирпич. Князев смотрел на их лица мельком, в меру. Дёмин смотрел своим способом, ни на чём конкретно не задерживаясь.
Рабочие не поднимали глаз.
В одном месте Дёмин остановился проверить противопожарный ящик с песком. Долго смотрел на него. Ящик был ящиком. В этом не было ничего, за что можно было зацепиться.
Князев задавал вопросы про огнетушители, про документацию, про хранение горючих материалов. Хозяин отвечал точно, без запинки, иногда поправлял его с мягкой улыбкой. «Это у нас в порядке, вот журнал».
На обратном пути через двор Князев остановился у одного из рабочих, пожилого, сутулого, в старых очках.
- Как условия труда?
Рабочий посмотрел на него. Глаза за стеклом в изоленте были пустые.
- Нормальные, - сказал он.
Хозяин стоял в двух шагах. Смотрел в другую сторону.
Князев кивнул и пошёл дальше.
* * *
Хрулёв принял его на следующее утро.
Кабинет у него был побольше, стол без папок, на стене портрет, на тумбочке графин. Подполковник сидел прямо, смотрел на Князева ровно.
Князев доложил коротко. Завод работает. Рабочие в робах. Документации нет нарушений по части пожарной безопасности. Но рабочие не поднимают глаз. И ящик с паспортами в бытовке, который Дёмин успел заметить через приоткрытую дверь.
Хрулёв помолчал.
- Ящик с паспортами, - повторил он.
- Так точно. Дёмин зафиксировал визуально.
- Он туда заходил?
- Нет. Дверь была приоткрыта.
Хрулёв сцепил руки на столе.
- Андрей Сергеевич. Ты с кем воюешь?
Князев не ответил.
- Борис Ефимович Караваев поставил в районный Дом культуры новую сцену в прошлом году. Перед выборами. Он в области человек известный. Дело социальное, полезное. Ты меня слышишь?
- Слышу.
- Ты в районном ОВД работаешь, не в Москве. У нас тут связи, отношения, совместная жизнь. Всё это не в вакууме.
- Ящик с паспортами, - сказал Князев ещё раз.
Хрулёв посмотрел на него тяжело.
- Есть мнение, что тему надо закрыть. Сигнал был анонимный, источник не верифицирован, выезд не дал оснований для возбуждения. Материалы сдать в архив.
Пауза.
- Понял?
- Понял, - сказал Князев.
Встал, взял папку. Вышел.
* * *
В кабинете он закурил, хотя давно уже старался не курить за столом. Достал из ящика бутылку, посмотрел на неё. Убрал обратно.
На столе лежала записка. Он не убирал её с того дня, как Тётя Валя принесла. Она уже немного протёрлась на сгибах, буквы в одном месте почти не читались. Но он знал её наизусть.
«Помогите».
Он снял трубку и набрал номер.
Гудки. Потом голос:
- Семёнов.
- Андрей. Это Князев. Есть разговор.
Семёнов помолчал секунду.
- Ты же в районном сидишь. Что тебе областной УБОП?
- Именно поэтому и звоню. Ты мне должен с тех времён.
Пауза. Длинная.
- Ладно. Когда?
- Сегодня. Я подъеду.
Семёнов хмыкнул.
- Подъезжай. Только не через главный вход.
Князев положил трубку. Посмотрел в окно. За окном был январский двор, уазик со следами соли на бортах, голое дерево. Всё как обычно. Только внутри что-то сдвинулось с места, медленно, со скрипом, как дверь, которую долго не открывали.
Он надел форму, взял папку и вышел.
* * *
С Семёновым они сидели в маленьком кабинете на третьем этаже областного управления больше двух часов. Семёнов был ровесник, из одного выпуска, только пошёл в другую сторону: сначала уголовный розыск, потом УБОП. Лицо у него было такое же, как пятнадцать лет назад, только резче. Он слушал молча, не перебивал, иногда что-то помечал карандашом в блокноте.
Когда Князев закончил, Семёнов закрыл блокнот.
- Статья 127.2, - сказал он.
- Она самая.
- Хрулёв знает?
- Хрулёв закрыл тему.
Семёнов помолчал.
- Значит, тебе нужна другая дорога.
- Нужна.
- Налоговая проверка. Миграционная служба. Гастарбайтеров там есть?
- Один точно. Узбек. Паспорт изъят.
- Вот. Миграционная проверка не идёт через Хрулёва. Это федеральная структура. Параллельно можно выйти на прокуратуру областную, минуя район.
Князев кивнул. Это был путь. Долгий, но путь.
- Сколько времени?
Семёнов пожал плечами.
- Если быстро собрать материалы и правильно оформить, месяц. Может, полтора. Раньше не получится: нужны основания для санкции на обыск.
Месяц. Или полтора.
Князев подумал про ящик с паспортами в бытовке. Про Деда с пустыми глазами. Про то, что Дёмин успел увидеть за полторы секунды в приоткрытую дверь.
- Хорошо. Помоги собрать.
Семёнов встал, протянул руку.
- Ты, Андрей, в своём уме?
- Стараюсь.
Семёнов усмехнулся. Пожал руку.
- Тогда завтра с документами. Всё, что есть.
* * *
Тётя Валя заметила Логан на третий день февраля.
Он стоял через дорогу от ларька, там, где обычно никто не стоял: немного в стороне от обочины, у старой берёзы. Чёрный, тонировка, номера читались, но она не запомнила. Стоял утром, когда она открывала, стоял в обед, когда она грела чай. К вечеру его не было.
На следующий день появился снова. В другом месте, чуть дальше. Она продавала хлеб и видела его краем глаза через окошко.
Она себе сказала: мало ли машин на трассе. Люди останавливаются. Дела у людей.
На четвёртый день он стоял у самого ларька, с той стороны, где нет окошка. Она этого не видела, это ей сказал Никитич, сосед по ряду, пришёл за спичками и обмолвился: чего это за Logan там паркуется каждый день.
Вечером Валентина Петровна вернулась домой. Мишка сидел за столом, делал уроки. Она сняла пальто, повесила, пошла на кухню. Поставила воду.
В половине одиннадцатого, когда Мишка давно спал, зазвонил телефон.
Она взяла трубку.
- Алё.
Голос был мужской, незнакомый. Ровный, без интонации.
- Здравствуй, бабка. Как Мишка?
Она не ответила сразу. Сердце ударило один раз, и сильнее, чем обычно.
- Кто это?
- Знакомые, - сказал голос. - Ты не беспокойся. Просто интересуемся.
В трубке щёлкнуло. Стало тихо.
Она стояла с трубкой в руке, слышала гудки. Потом положила.
Мишка спал в комнате. Она подошла к его двери, приоткрыла. Он лежал на боку, лицом к стене, одеяло сбилось. Она тихо вошла, поправила одеяло. Постояла минуту.
На следующее утро она позвонила Князеву.
Он взял трубку на третьем гудке.
- Слушаю.
- Это Грачёва. Звонила в декабре.
Пауза секундная.
- Помню. Что случилось?
Она рассказала. Логан. Звонок ночью. Она говорила спокойно, без охов, только под конец голос чуть дрогнул.
Князев слушал. Когда она закончила, помолчал.
- Внук у вас есть родственники? Где живут?
- Сестра в Балакове. Далеко.
- Не далеко. Отправьте мальчика к сестре.
- Надолго?
- Пока не скажу, что можно забрать. Это важно, Валентина Петровна. Важно.
Она помолчала.
- Они же уже знают, что я...
- Знают, что вы обратились. Не знают, что есть материалы. Пока всё правильно. Только мальчика уберите.
Она положила трубку.
Мишка в это утро собирался в школу. Стоял у вешалки, застёгивал куртку, ранец уже на плечах.
- Бабуль, ты чего? - спросил он.
- Ничего, - сказала она. - Иди, опоздаешь.
Мишка ушёл. Она стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь.
В тот же вечер позвонила сестре в Балаково. Договорилась. Сказала, что Мишка приедет в конце недели на каникулы, раньше выдалось. Сестра обрадовалась. Мишка обрадовался ещё больше: у сестры был пёс, большой, рыжий.
Пятница пришла быстро. Утром она отвела Мишку на автовокзал.
Автобус шёл в семь сорок. Они пришли за двадцать минут, Мишка купил на вокзале пирожок с картошкой и ел его, пока ждали, крошки летели на куртку.
- Ты приедешь? - спросил он.
- Приеду.
- Скоро?
- Как получится.
Он влез в автобус. Нашёл место у окна, помахал. Она стояла на остановке и смотрела, как автобус выезжает с площади.
Снег шёл мелкий, сухой, стукал о шерсть платка.
Тётя Валя стояла и смотрела. Автобус повернул и исчез за домами. Она ещё немного постояла, просто так, никуда не торопясь. Поняла вдруг, что не помнит, когда её в последний раз обнимали. По-настоящему, просто так.
Заплакала. Тихо, в платок, чтобы никто не видел.
Снег шёл мимо, не задерживаясь на ней. Автобусная площадь жила своим: кто-то спешил, кто-то закуривал у стены. Никто не смотрел на грузную женщину в сером платке, которая стояла и плакала у остановки.
Она вытерла щёки. Поправила платок. И пошла обратно к ларьку.