Часть 4. Записка
Карандаш нашёлся в щели под нижними нарами. Кольцов нащупал его ещё позавчера, когда мыл пол в бараке, наклонился за тряпкой и пальцы зацепили что-то твёрдое. Обломок, короче мизинца, без ластика, один бок стёрт до дерева.
Он накрыл его ладонью и не поднял.
Подождал ночь. Утром подождал ещё. Потом взял в кулак и держал так до отбоя, пока все не легли, пока не затих кашель рязанского мужика на нижнем ярусе. Только тогда разжал пальцы и посмотрел.
Обломок лежал на ладони, тёмный от чужого грифеля.
На следующее утро объявили выезд.
* * *
Лыткин зачитывал список у ворот, не глядя в бумагу. Четыре имени. Кольцов шёл третьим.
Зима встала крепко. Декабрь пришёл с морозом, и двор с ночи покрылся коркой льда под тонким снегом. Дышать было можно только через нос: рот сразу заходился от холода. Газель стояла прогретая, из выхлопной тянуло белым паром.
Серёга сидел за рулём, курил в приоткрытое окно. Посмотрел на четверых без интереса и отвернулся.
Рядом с Лыткиным топтался охранник, Витёк, молодой, круглолицый, с красными ушами под шапкой. Автомат за спиной, рукавицы на верёвочке от рукавов. Кольцов занёс его в память сразу: медленный, следит за Лыткиным больше, чем за людьми.
– Грузимся, – сказал Лыткин негромко.
В кузове пахло бензином и старым брезентом. Скамейки вдоль бортов, в дырах брезента мелькала дорога. Кольцов сел у правого борта, ближе к кабине, и сразу почувствовал, как мороз забирается под робу снизу, от металлического пола.
Ворота открылись. Газель тронулась, скрипнула на выбоине у ворот.
Кольцов не смотрел в дыры брезента. Смотрел на руки.
Карандаш лежал в сапоге, под стелькой. Бумага, обёртка от куска хозяйственного мыла, серая, чуть влажная, нашлась в умывалке три дня назад. Он расправил её, сложил вчетверо и убрал туда же, в сапог, под стельку.
Всё было. Теперь надо было написать.
Напротив сидел один из четверых, мужик лет пятидесяти из Костромы, с тёмными мешками под глазами. Он смотрел себе под ноги и не шевелился. Витёк устроился у заднего борта, поставил автомат между колен и закрыл глаза. Через три минуты его голова начала клевать.
Газель шла по грунтовке, трясло сильно. Кольцов нагнулся, потянул сапог, нашёл карандаш пальцами под стелькой. Вытащил, зажал в ладони. Бумагу не трогал пока.
Кострома спал или делал вид. Витёк качался в такт тряске.
Кольцов достал бумагу из сапога и расправил её на колене, придавив запястьем. Обёртка от мыла, ломкая на сгибах. Писать было неудобно: кузов бросало, карандаш соскакивал, а надавить сильнее значило прорвать бумагу насквозь.
Он написал первое слово.
Потом второе.
Писал медленно, буква за буквой, так, чтобы не соскользнуть на рытвине. Буквы выходили кривые, некоторые съехали вниз. Он не переписывал. Некогда и не на чем.
Написал адрес завода. Написал фамилию Лыткина, как слышал её несколько раз. Написал: рабочие, паспорта отобраны, выехать не могут, человек двадцать. Написал, что если хочет проверить, пусть звонит не участковому в Ставрово, а выше.
Написал последнее слово.
Сложил бумагу вчетверо, убрал в сапог. Карандаш сломал о борт скамейки, части выбросил в дыру брезента по одной, с паузой.
На шрам от осколка на левом предплечье легла рукавица. Кольцов подышал на пальцы. Они не слушались.
Газель выехала на асфальт, тряска унялась.
* * *
Рынок стоял на выезде из посёлка, перед трассой. Ряды под серыми тентами, прилавки с досками, трубами, мешками. Из-под крытого навеса торчали рулоны рубероида. По проходу шли двое в спецовках, толкали тачку с кирпичом, колесо скрипело на морозе.
Газель въехала со стороны грузового въезда и встала у крайнего ряда.
– Разгружаемся, – сказал Лыткин и первым выбрался из кузова.
Арматура была упакована в три вязанки. Тяжёлые, неудобные, края прутов торчали в разные стороны. Кольцов взял первую вязанку, перехватил поудобнее и потащил к указанному прилавку. Продавец, мужик с рыжей бородой, молча кивнул и показал, куда складывать.
Три ходки с арматурой. Потом два мешка цемента, по пятьдесят кило каждый.
На третьей ходке он увидел ларёк.
Небольшой, фанерный, с жестяной трубой вытяжки над крышей. На окошке надпись от руки: хлеб, сигареты, горячий чай. Рядом с окошком, на улице, стоял ящик из-под пива, накрытый куском пластика. Из-за стекла видна была женщина в сером платке.
Лыткин и Витёк считали мешки с цементом у Газели. Серёга курил у кабины.
Кольцов поставил мешок на указанное место, выпрямился и подошёл к прилавку с арматурой ещё раз, потрогал крайний пруток, кивнул продавцу. Потом медленно повернул к ларьку. Шёл ровно, без спешки.
В окошке зашевелилось. Женщина смотрела на него.
Широкое лицо, красное от мороза. Руки красные, распухшие в суставах. Глаза выцветшие, с паутиной морщин по углам. Она смотрела так, как смотрят люди, которые умеют видеть то, что другие предпочитают не замечать.
– Что надо?
– Сигареты. «Приму».
Она потянулась к полке за спиной, не торопясь. Достала пачку, положила на металлическую полочку окна.
– Десять рублей.
Кольцов полез в карман робы. Двадцать рублей одной бумажкой, Лыткин выдал на сигареты для рабочих накануне. Он положил купюру на полочку.
В другой руке держал сложенную бумагу. Достал её из сапога за полминуты до того, ещё на ходу.
Она взяла двадцать, отсчитала сдачу. Десять рублей мелочью. Положила на полочку, накрыла монеты ладонью, придвинула к нему.
В этот миг Кольцов накрыл её руку своей. Сверху, на секунду, прижал бумагу к её ладони. Одним движением.
Он поднял глаза. Она смотрела на него. Две секунды, не больше.
Потом опустила взгляд. Её пальцы сомкнулись на монетах и бумаге, рука ушла за край окошка.
Кольцов взял пачку, повернулся и пошёл обратно.
Витёк не смотрел в его сторону. Лыткин разговаривал с продавцом у прилавка с цементом, что-то уточнял по накладной. Серёга докуривал у кабины.
Никто ничего не видел.
* * *
Внутри у неё всё замерло.
Валентина Петровна стояла у полки с хлебом и смотрела на сложенную бумагу в своей ладони. Серая, обёртка от мыла, на сгибах уже расходится. Буквы кривые, карандашные, давленые.
Читать не стала. Сунула в карман фартука, под руку.
В окошке больше никого не было. Тот человек в робе ушёл к Газели, не оглядываясь. Невысокий, жилистый, ёжик волос с проседью. Серые глаза. Смотрел так, как смотрит человек, которому некогда объяснять, а надо только, чтобы поняли.
Она поняла.
И теперь стояла, прижав руку к карману, и слышала, как Газель за окном заводится, разворачивается, уезжает. Гул мотора стих за поворотом.
На полке рядом стоял термос с кофе три-в-одном. Из носика капало.
Валентина Петровна вытерла руку о фартук. Ничего не делала следующие полчаса. Торговала, давала сдачу, отвечала на вопросы про цену рубероида, не она продаёт, это через три ряда. Делала всё правильно. Только иногда рука сама тянулась к карману и ощупывала бумагу через ткань.
К обеду рынок поредел. Она закрыла окошко на щеколду, поставила воду греться и наконец достала записку.
Буквы прыгали на сгибах. Читала медленно, по слогам, где слова были смазаны.
Кирпичный завод, Собинский район. Фамилия. Паспорта. Около двадцати человек. «Не звоните участковому в Ставрово. Выше». И последнее слово: «Помогите».
Валентина Петровна сложила бумагу обратно.
Посидела. Встала. Поставила хлеб на полку, хотя он и так стоял нормально. Снова села.
Через дорогу от рынка стояла телефонная будка с разбитым стеклом. Она видела её каждый день. Знала, что телефон там работает, Никитич, сосед по ряду, звонил оттуда жене на прошлой неделе.
До будки было метров тридцать.
Она не пошла.
* * *
Газель вернулась к воротам завода около четырёх. Уже смеркалось, небо над деревьями стало тёмно-синим.
Кольцов выбрался из кузова последним. Первое, что заметил: снег у входа в барак примятый, растоптанный, и не так, как бывает от обычного хождения. Крупные вмятины, следы нескольких людей сразу, и что-то тёмное на снегу у порога, уже схватившееся от мороза.
Витёк обошёл его и скрылся в бытовке.
Лыткин стоял у дверей барака, спиной к Кольцову. Не торопился уходить. Просто стоял, дубинка за поясом, и смотрел на дверь.
Кольцов подошёл к бараку. В нескольких шагах от порога остановился.
Изнутри не доносилось ни звука. Барак с людьми молчит иначе, чем пустой: в пустом тишина гладкая, а здесь она была шершавая, натянутая. Такую тишину Кольцов знал. После Чечни узнавал её сразу.
– Иди внутрь, – сказал Лыткин, не поворачиваясь.
Кольцов толкнул дверь.
В бараке горела одна лампочка без плафона. Под ней стояли шестеро или семеро. Дед сидел на нарах, очки с одним стеклом съехали на бок, он держал их пальцем. Кострома из той же поездки застыл у стены, смотрел в пол.
Посреди барака, на досках, сидел один из местных. Держался за левый бок, дышал осторожно, не глубоко.
Саида нигде не было.
Кольцов обвёл взглядом барак ещё раз, медленно, по углам. Нет. Ни на нарах, ни у стены.
– Что было? – спросил он у Деда негромко.
Дед поправил очки, дёрнул ртом. Молчал секунду.
– Ужин был, сыночек. Поели, и он...
Дед не договорил. Поднял глаза к лампочке, потом опустил.
Мужик у стены со здоровым лицом повернулся чуть боком и показал взглядом вниз. На досках у крайних нар лежала сломанная пополам железка. Обломок арматуры, заострённый с одного конца.
Заточка.
Кольцов посмотрел на неё. Потом на дверь за спиной. Потом на того, кто держался за бок.
Не вмешался. Не вошёл внутрь глубже. Просто стоял и смотрел.
За бараком, с северной стороны, там, где стена шла вплотную к забору, была яма. Два на полтора метра, глубиной в рост. Сверху решётка из арматуры, на решётке замок. Кольцов знал это с первой недели.
Теперь он знал, что в яме Саид.
Дед начал что-то говорить, уменьшительными словами, тихо. Кольцов не слушал.
В голове шла одна мысль, спокойная и прямая, как прицел: записка в ларьке. Бумага в кармане у женщины. Всё сделано. Теперь ждать.
А Саид в яме. В декабре. В мороз.
Кольцов сел на нары. Снял рукавицы. Кулаки лежали на коленях, и он смотрел на них, пока Дед говорил что-то за спиной, пока скрипела дверь, пока снаружи хлопал на ветру брезент у ворот.
Он не вмешался, когда это было. Правильно. Если бы вмешался, оба были бы в яме. А записка осталась бы у женщины без смысла.
Правильно.
Дышал ровно. Руки не дрожали.
Но в груди стянуло так, что воздух заходил только в верхнюю треть лёгких.
* * *
Три дня Валентина Петровна не вынимала бумагу из кармана.
На работе она лежала там, под рукой. Дома перекочёвывала в карман халата. Когда Валентина Петровна готовила ужин, грела картошку, мыла посуду, рука сама находила её через ткань и сжимала. Не читала больше. Наизусть знала.
На второй день она чуть не позвонила. Нашла в голове номер: 02, милиция. Стояла у телефона в прихожей, рука на трубке. Потом убрала руку.
Звонить в дежурную часть, сказать что. Что взяла бумажку у незнакомого. Откуда знает, что правда. А если участковый Кашин это и есть тот человек, которому не надо звонить. Кашина она знала: ленивый, нос красный, каждое лето у Лыткина на заводе что-то получает. Сама видела, как тот угощал его в конторе в прошлом сентябре.
Нет. Не туда.
Тогда куда.
На третий день встала рано, в темноте. Мишка ещё спал. Оделась, взяла сумку. Написала записку на столе: «У Клавдии Ивановны, к ужину буду». Клавдии Ивановны никакой не было, но Мишка знал: если бабуля написала, значит ушла по делам и вернётся.
Вышла на улицу в семь утра. Мороз ударил сразу, в лицо, под платок.
До Владимира тридцать пять километров. Автобус шёл в полвосьмого. Она доехала до автовокзала, потом пешком через центр. ОВД находился на улице Большой Нижегородской, угловое здание, серое, с флагом над входом. Она была там раз в жизни, пятнадцать лет назад, когда у неё вскрыли погреб.
На крыльце стоял сержант в шапке-ушанке с красными щеками.
– Мне к дежурному.
– По какому вопросу?
– По важному.
– Приёмное закрыто до девяти. Ждите на улице или в коридоре.
Она прошла в коридор. Деревянная лавка вдоль стены, плакаты на стенах: «Ваши права», «Телефоны доверия», лампа дневного света мигала через раз. Валентина Петровна села и положила сумку на колени.
Народу не было. Только за стеклянной перегородкой шевелился дежурный, молодой, с прыщами на подбородке, что-то писал.
Ждала до девяти. В девять пять дежурный поднял голову.
– Слушаю вас.
Она встала. Достала бумагу из кармана, расправила её на стойке.
– Вот. Мне это передали. Тут написано про людей, которых держат на кирпичном заводе. Паспорта забрали. Выехать не дают.
Дежурный посмотрел на неё. Потом на бумагу. Взял, поднёс к свету. Читал долго. Положил обратно.
– Фамилия ваша?
– Грачёва. Валентина Петровна.
– Адрес?
Она сказала. Он записал в журнал.
– Бумагу оставьте.
– А что теперь?
– Передам оперативному. Рассмотрят.
Голос у него был такой, что рассматривают здесь не всё и не всегда. Она это слышала в нём без труда.
– Мне нужно к тому, кто за это отвечает. Не к дежурному.
Дежурный снова посмотрел. Помолчал. Потом снял трубку.
* * *
Майор Князев пришёл без четверти десять. Она слышала шаги в коридоре, потом скрипнула дверь, и он появился в проёме. Грузный, одутловатый, мятая форма с голубыми погонами, окурок за ухом. Посмотрел на неё.
– Вы Грачёва?
– Да.
– Пройдёмте.
Кабинет небольшой, папки везде, пепельница полная, на тумбочке вентилятор, хотя на дворе декабрь. Он сел за стол, взял бумагу, которую принёс с собой, и положил перед собой.
Читал молча. Долго. Потом поднял голову.
– Откуда у вас это?
Она рассказала. Рынок, Газель, человек в робе. Как передал. Как она три дня думала.
Князев слушал, не перебивая. Иногда делал пометки на листке. Когда она закончила, помолчал.
– Вы Лыткина знаете?
– Видела. Он на рынок приезжает.
– Приезжал часто?
– Раз в месяц примерно. Иногда реже.
Он снова посмотрел на бумагу. Потом на неё.
– Давай, мать, – сказал тихо, почти без интонации. – Подпишешь показания?
Валентина Петровна помолчала секунду. Потом кивнула.
– Подпишу. Только скоро?
– Что скоро?
– Там люди в мороз. Скоро это кончится?
Князев убрал взгляд. Посмотрел в окно, за которым был зимний двор с уазиком и голым деревом.
– Стараемся.
Ответ был такой, что она поняла: не завтра. Может, не скоро. Он не соврал и не пообещал лишнего.
Она подписала. Три листа, мелкий шрифт, дата, подпись. Рука ходила ровно.
* * *
Князев проводил её до выхода. Вернулся в кабинет, сел за стол.
Бумага лежала перед ним на свободном месте среди папок. Серая, ломкая, буквы карандашные, кривые. На одном сгибе буква расплылась, не то от влаги, не то от пота.
Он прочитал ещё раз. Медленно, с начала до конца.
Завод в Собинском районе. Около двадцати человек. Паспорта изъяты. Фамилия. Адрес. И последнее слово.
Одно слово, написанное крупнее остальных, с нажимом, хотя карандаш был тупой.
«Помогите».
Князев положил ладонь на бумагу. Снял трубку. Набрал номер.
Гудки. Пять. Шесть. Никто не снял.
Положил трубку. Посмотрел на окурок за ухом, вытащил его и бросил в пепельницу.
Снова взял трубку. Набрал другой номер.