Прошло полгода.
Слухи ходили разные. О том, что Светлана собралась продавать дом и уезжать в город к сыну, о том, что Степан бросил учёбу и теперь работает в автосервисе, красит машины и мечтает о своей, о том, что бабка Анна Петровна наконец-таки съездила к внуку, но радикулит никуда не делся, и она пошла к врачу.
Ровно полгода со дня Васильевой смерти Маша прожила как в анабиозе. Она ела мало, механически, как заводная кукла, которой насыпали корм в отверстие, спала плохо, с открытыми глазами, если верить соседке, которая однажды заглянула в окно. Она работала в огороде, в доме, с утра до ночи, без выходных, как каторжная. Работа была единственным, что держало её в вертикальном положении. Перестанешь работать, упадёшь и, возможно, не встанешь.
Она и не встала.
Это случилось в среду. В ту самую среду, которую Маша, если бы вела календарь, могла бы отметить чёрным крестиком: ровно полгода назад, тоже в среду, Василий упал с крыши. Деревенские женщины, которые любят мистику, потом долго шептались: «В один день, как по писаному, сердце чует».
Нашли Машу в пятницу. Два дня она пролежала в доме одна, с открытыми глазами, устремлёнными в потолок. Лицо было спокойным, таким спокойным, каким оно бывает только у тех, кто наконец-то решил главный вопрос своей жизни.
Фельдшер, молодой человек с усиками, развёл руками:
— Сердце.
— Какое сердце? — возмутилась тётя Клава. — Она работала, как лошадь!
— Вот именно, — ответил фельдшер загадочно и уехал.
Тётя Клава осталась в недоумении, но виду не подала. В деревне не принято показывать, что ты чего-то не понимаешь, проще кивнуть и сказать:
- А, ну да, я так и знала.
На похороны Маши собралась вся деревня не потому, что её любили, а потому, что похороны это событие, которое нельзя пропустить. Так положено.
Колька-младший, которому уже перевалило за тридцать, стал вылитым отцом. Та же нетвёрдая походка, тот же мутный взгляд, та же неизбывная тяга к зелёному змию. Разница была лишь в том, что Коленька-старший пил, потому что жизнь не удалась и часто, а Колька-младший пил, потому что не знал, что еще делать, но редко.
Машка-младшая, или, как её теперь величали, Мария Николаевна, приехала с мужем, бригадиром местной фермы, человеком серьёзным и в кожаной куртке даже летом. У неё было трое детей и такое выражение лица, будто она всю жизнь подсчитывала убытки.
Они стояли у гроба, и никто не плакал. Не потому, что не любили мать, а потому, что было горько, но у всех своя жизнь.
После похорон, дети отправились к нотариусу.
Казалось бы, история кончилась. Машу похоронили, наследство поделили,
Но в нашей истории, как известно, точки не бывает, бывают многоточия.
Прошло ещё некоторое время. Сколько именно, никто не считал, потому что иногда время измеряют не годами, а событиями: «когда картошку сажали», «когда крышу у клуба снесло», «когда Светка в город укатила». И вот после того, как Светка укатила, случилось новое событие.
В районный суд поступило исковое заявление.
Истцами по делу значились граждане Мария и Николай, дети Маши.
Ответчиками выступили Степан и Анна Петровна, сын Василия и мать Василия.
Предмет спора был замысловат, как лабиринт в старом парке. Колька с Машкой требовали восстановить срок для принятия наследства после смерти Василия.
Василий состоял в браке с Машей. Маша, будучи женой Василия, после его смерти имела право на наследство, но не заявилась. Не потому, что не хотела, а потому, как утверждали её дети в иске, не знала о смерти мужа. Представляете? Она двадцать лет жила в той же деревне, ходила мимо его дома стороной, видела его на улице (и отворачивалась), слышала, как он строит новый дом с другой женщиной, и вдруг не знала, что он умер.
— Не знала, — говорили детки Маши в судебном заседании. — Наша мама не проживала совместно с супругом. Она нуждалась в уходе по состоянию здоровья, жила в другом населённом пункте.
Судья, человек с умными глазами и привычкой потирать переносицу, посмотрел на карту. Расстояние между сёлами, где жили Маша и Василий, составляло не более трёх километров. Три километра — это для деревенского жителя не расстояние, а так, пройтись перед сном.
— В каком состоянии здоровья, говорите, находилась ваша мать? — спросил судья.
— В тяжёлом, — ответили истцы.
— Но при этом она работала в сельпо, вела огород, ходила в магазин и, как следует из показаний свидетелей, ежедневно совершала пешие прогулки?
Истцы потупились. Свидетельница тётя Клава, вызванная в суд, подтвердила: Маша ходила, много ходила.
Судья сделал пометку в блокноте. Что он там написал, неизвестно. Возможно: «стороной обходила, значит, знала, где находится то, что она обходит».
В процессе всплыли и другие обстоятельства. Оказывается, Маша составила завещание ещё при жизни. В этом завещании она всё своё имущество: дом, огород, яблони и сбережения под матрасом, завещала в равных долях Кольке-младшему и Машке-младшей.
— Завещание составлено, — сказал судья, — но оно касается только имущества самой Марии. Имущества же её супруга Василия оно не касается.
Адвокат истцов, молодой человек в дешёвом галстуке, сделал стойку, как охотничья собака, учуявшая дичь:
— Но мать истцов имела право на супружескую долю. Как пережившая супруга, она имела право на половину совместно нажитого имущества, в том числе на квартиру в городе, которую Василия приобрел для сына.
— А как она выразила это право? — спросил судья. — Подала заявление нотариусу? Вступила во владение? Приняла меры к сохранности? Оплатила долги наследодателя? Сходила на могилку? Наконец, просто сказала кому-нибудь: «Это моё»?
В зале повисла тишина, потому что все знали: не сказала, не сходила, не подала, не выразила.
— Она не знала о смерти мужа, — повторил адвокат, но голос его звучал уже неуверенно, как у человека, который понял, что партия проиграна, но доигрывает из вежливости.
Судья вздохнул. Он был человеком опытным, таких дел на его веку прошло, как картошки в Машином огороде. Он знал, что за каждой бумажкой стоит живая история, а за каждой живой историей живые люди, которые почему-то предпочитают не разговаривать друг с другом, а судиться.
— В соответствии со статьёй 1153 Гражданского кодекса Российской Федерации, — начал судья, — принятие наследства осуществляется подачей заявления нотариусу либо фактическими действиями. Ни того, ни другого со стороны Марии совершено не было.
Он сделал паузу. В зале кто-то всхрапнул, это был Колька-младший, который, несмотря на торжественность момента, успел приложиться к фляжке перед заседанием и зажевать укропчиком, чтобы никто не заметил.
— Более того, — продолжил судья, — суд исходит из презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений. Супруги Василий и Мпария, как следует из материалов дела, добросовестно исполняли свои семейные обязанности.
Тётя Клава, которая сидела в зале для публики, фыркнула. Добросовестно! Как же! Он к другой ушёл, она двадцать лет стороной из обходила, вот вам и добросовестность.
Судья строго посмотрел в её сторону. Тётя Клава сделала вид, что у неё зачесался нос.
— Учитывая, — продолжал судья, — незначительность расстояния между местами проживания супругов, а также отсутствие объективных препятствий для осведомлённости Марии о смерти Василия, суд приходит к выводу, что Мария знала или должна была знать об открытии наследства.
— Не доказано, — выкрикнул адвокат.
— Доказано, — спокойно ответил судья. — Показаниями свидетелей, справками из сельской администрации и, что самое главное, поведением самой Марии, которая при жизни не предприняла ни одного действия, свидетельствующего о намерении принять наследство.
Он перелистнул страницу.
— Доводы истцов о том, что Мария не знала о смерти мужа, основаны на предположениях и опровергаются материалами дела. Более того, даже если предположить, что она не знала, а суд этого не предполагает, то само по себе незнание не является основанием для восстановления срока, поскольку Мария при жизни не выразила волеизъявления на принятие наследства. Она не подала заявления, не совершила фактических действий, не оставила распоряжений. Её молчание — это не юридический факт, молчание — это отсутствие воли.
В зале снова стало тихо. Слово «молчание» повисло в воздухе, как тот самый запах, который остаётся в доме, где никто не живёт.
Суд решил: в иске отказать. Никакого наследства после Василия для Машиных детей. Только то, что Маша завещала им сама: дом, огород и сбережения под матрасом.
Адвокат заявил, что будет подавать апелляцию. Колька-младший хотел что-то сказать, но передумал и вышел на улицу. Машка-младшая сидела с каменным лицом.
Апелляцию рассмотрели в областном суде. Судебная коллегия, состоящая из трёх усталых женщин в чёрных мантиях, изучила материалы дела, покачала головами и оставила решение без изменения.
— Нет оснований, — сказала председательствующая. — Мария не приняла наследство. Её наследники не приобрели права на имущество Василия. Нарушений не допущено.
Решение вступило в законную силу. Бумаги отправили в архив, где им предстояло пылиться годы, а потом отправиться в макулатуру, потому что в России, как известно, ничего не исчезает бесследно, кроме старых судебных дел.
В деревне об этом суде говорили недолго, своих забот хватало. Только дед Пахом, который помнил еще советские урожаи, сказал, выслушав пересказ решения:
— Так и есть. Машка-то не приняла наследство не потому, что не хотела, а потому, что не могла. Гордость, она, братцы, тоже закон неписанный, но покрепче иного писаного.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Апелляционное определение Белгородского областного суда от 03.09.2013 по делу N 33-3014