— Чего расселась? Мужу борщ сварила бы, чем в телефон пялиться, голодранка!
Майя положила телефон на стол. Не убрала — положила, спокойно, как кладут на стол сдачу в магазине.
На пороге её кухни стоял Пётр Игнатьевич — свёкор, восемьдесят семь сантиметров в плечах и спортивный костюм из ярко-синего флиса, который он не снимал с мая. За его спиной топталась Нелли Аркадьевна, свекровь, в кофте с люрексовой ниткой и серьгами-кольцами размером с дверную ручку. Это была кухня Майи, в её доме, в посёлке под Звенигородом. Дом, который она с мужем строила шесть лет.
— Я работаю, Пётр Игнатьевич, — сказала Майя. — Это рабочий чат.
— Работа! — фыркнул свёкор. — Бабе работа — мужа кормить да за домом смотреть. А ты сидишь, кнопки тыкаешь.
Костя, муж, в этот момент очень внимательно изучал что-то в холодильнике. Спиной к разговору. Третью минуту изучал. В холодильнике было нечего изучать так долго — Майя знала, она его утром мыла.
Они приехали в апреле. «На месяцок, Костенька, пока котёл в нашей квартире меняют». Котёл поменяли в начале мая. Был конец июня.
За эти два с лишним месяца Пётр Игнатьевич освоился так, будто родился в этих стенах. Перевесил полку в гараже — «у тебя руки не оттуда, сынок». Спилил во дворе молодую яблоню — «загораживала». Объяснил соседу через забор, что «теперь тут он хозяин, а сын — так, при доме». Сосед потом передал Майе. Майя промолчала.
Нелли Аркадьевна командовала кухней. Майин кофе сливала в раковину — «химия, отрава». Покупала растворимый в большой жёлтой банке за полцены и ставила его на видное место, как трофей. Свои закатки притащила из квартиры — три сумки трёхлитровых банок — и расставила в кладовке поверх Майиных, задвинув её банки в дальний угол.
Майя помнила цифры. Участок — её, куплен до брака, в 2017-м, за два миллиона с небольшим, деньги от продажи бабушкиной однушки в Подольске. Дом строили вместе, но семьдесят процентов сметы закрыла её зарплата аналитика — сто девяносто в месяц на удалёнке. Костин вклад — кредит на кровлю, который она же и гасила последний год, пока он «временно между работами». Дом оформлен на неё. Костя про это знал. Свёкор — нет.
В пятницу приехала Лариса — Костина сестра, с мужем Геной и двумя пакетами. Сели за стол. Пётр Игнатьевич достал из холодильника бутылку, разлил мужчинам.
— Ну что, — сказал он, поднимая рюмку, — за дом! За наш общий дом, который мы теперь все вместе подняли!
Гена, муж Ларисы, молча ел солёный огурец и кивал в такт. Лариса оглядывала кухню оценивающим взглядом — так смотрят на товар.
— Папа, — вставила она, — а в дальней комнате что? Там окна на восток, для детей самое то. Мы бы на лето перебирались, чего квартиру топить.
— А что, — кивнул свёкор. — Майка не обеднеет. Комнат вон сколько. — Он повернулся к Косте. — Сынок, ты же не против? Родная кровь — это святое.
Костя изучал узор на клеёнке. Геройски изучал.
— Костенька у нас покладистый, — пропела Нелли Аркадьевна, поправляя серьгу. — Не то что некоторые. Эта-то фря всё губы дует. На всё готовенькое пришла, дом мужнин, а гонору как у барыни.
Тут зазвонил телефон Петра Игнатьевича. Он ткнул кнопку — на громкую, по привычке, плохо слышал на левое ухо. Звонила его сестра из Можайска.
— Петь, ну как там, прижились? — захрипел динамик.
— Да куда денемся, прижились! — гаркнул свёкор, забыв убавить. — Я тут уже хозяин. Сынок — мямля, под бабой ходит, а баба — никто, прописки даже нет толком. Дом на нём, разберёмся. Лариску с внуками заселим, потом, глядишь, и тебя сюда заберём, чего одной в Можайске куковать.
— А невестка-то не выгонит? — хихикнул динамик.
— Да кто её спросит! — Пётр Игнатьевич захохотал. — Шумнёт — отправим обратно в её Подольск, к бабкиным тапкам. Дом-то наш теперь, семейный.
Майя встала. Прошла в комнату. Открыла нижний ящик комода, достала синюю папку. Вернулась. Положила папку на стол, ровно посередине, между селёдкой в контейнере и бутылкой.
— Это что? — насторожилась Лариса.
— Документы на дом, — сказала Майя ровно. — Откройте, Пётр Игнатьевич. Раз вы здесь хозяин.
Свёкор хмыкнул, открыл папку толстыми пальцами. Договор купли-продажи участка. Дата — 2017 год. Свидетельство. Выписка из Росреестра. Собственник один. Фамилия девичья — Майина.
— Участок я купила за два года до свадьбы, — сказала Майя. — На деньги от бабушкиной квартиры. Дом построен на моём участке, оформлен на меня. Костя знает. — Она посмотрела на мужа. — Ты ведь знаешь, Костя?
Костя молчал. Статус «я тут вообще ни при чём» горел у него на лице ярче флиса свёкра.
— Это как же? — Нелли Аркадьевна привстала. — Костенька! Это что же, дом не твой?!
— Дом мой, — сказала Майя. — А вы здесь — гости. Гости с апреля.
— Да ты!.. — Пётр Игнатьевич рванулся, схватил папку, будто хотел порвать. — Да я тебя!.. Сынок, ты слышишь, что она несёт?!
Костя открыл рот. Закрыл. Снова посмотрел на клеёнку, словно там был ответ.
Рука свёкра с папкой дрогнула — и бутылка, стоявшая у локтя, качнулась и легла набок. Тонкая струйка поползла через весь стол к Ларисиным пакетам. Никто не двинулся.
— Бога побойся! — заголосила свекровь. — Мы его растили, на ноги ставили, а ты нас на улицу?! Да у тебя сердца нет! Безотцовщина подольская!
— Безотцовщина, — повторила Майя. Не вопросом — будто записала в блокнот. Поставила бутылку обратно. — Бабушку мою вспомнили. Хорошо. На её деньги тут и фундамент, и стены до второго этажа. Так что да — её тут больше, чем вас всех.
Она достала телефон, открыла приложение, повернула экраном к столу. Список платежей за стройку: смета, переводы подрядчику, её карта, её фамилия. Цифры, которые сходились.
— Кровлю Костя в кредит брал, — добавила она. — Гасила я. Последний платёж в марте. Хотите — выписку покажу. У меня всё сходится до рубля.
Гена тихо отодвинул рюмку. Положил вилку. Посмотрел на жену.
— Лар, — сказал он негромко, — поехали. Чего уж тут.
— Куда поехали?! — взвилась Лариса. — Мне комнату обещали!
— Тебе папа обещал, — сказал Гена, вставая. — А дом не папин. Поехали.
Пётр Игнатьевич сидел. Открыл рот, чтобы что-то рявкнуть, — и закрыл беззвучно. Весь его флис разом обмяк, плечи опустились. Он искал глазами сына. Сын смотрел в клеёнку.
— Костя, — сказала Майя. — Скажи им.
Тишина.
— Котёл вам поменяли в мае, — сказала Майя вместо мужа, ровно и тихо. — Сейчас конец июня. Квартира ваша свободна и тёплая. До воскресенья, Пётр Игнатьевич. Соберитесь.
— Это мой сын!.. — прошелестела Нелли Аркадьевна.
— Сын ваш. Дом мой. — Майя закрыла папку. — Вещи в кладовке ваши я в коробки сложу, чтоб быстрее.
Костя наконец встал. Прошёл мимо всех. Вышел во двор — «покурить». Курить он бросил три года назад.
Уехали они не в воскресенье — в субботу к вечеру. Пётр Игнатьевич до последнего ждал, что Костя «образумит бабу». Костя ходил вокруг машины и поправлял зеркало, которое не было сбито. Зеркалом он занимался долго, пока отец грузил банки.
Через две недели позвонила тётя Валя — соседка по тому самому подольскому дому, где когда-то жила бабушка, они с Майей перезванивались по старой памяти. Передала, что слышала через общих знакомых: в квартире у стариков опять что-то с отоплением, и Лариса категорически отказалась их к себе на лето брать — «папа сам кашу заварил, сам и расхлёбывай». Гена с Ларисой, говорят, теперь и не разговаривают толком.
Костя остался. Спал в дальней комнате — той самой, восточной, для детей. Майя выделила. Раз в три дня заводил разговор, что «отец же старый, погорячился, давай простим». Майя отвечала «угу» и шла по своим делам. Договор дарения, который Костя год назад просил оформить хоть на четверть — «для отца, чтоб не обижался», — она так и не подписала. Теперь была рада.
Свёкор звонил один раз. Попал на Майю. Сказал, что «погорячился, по-родственному надо». Майя дослушала и положила трубку, не ответив.
Папку с документами Майя переложила из комода в сейф — маленький, на ключе, купила в строительном за тысячу двести. Сейф привинтила к полу в кладовке сама, за час, дрелью, которую свёкор называл «не тем концом держишь». Держала, как оказалось, тем.