Тем же вечером Третьяк с бабкой Светаной сидели за вечерей, а Малуша баюкала Еремея на своей половине избы. Желтый свет лучины ярко освещал середину горницы; по углам же скопился вязкий полумрак.
- Как эдак вышло, баба Светана, что худо тебе нынче стало? – вопросил Третьяк.
Старуха подвинула к нему плошку каши с грибами и вздохнула:
- Дык… годы-то мои каковы, сынок… прихватывает время от времени… что тут поделаешь… и прежде всякое случалось…
- Случалось, бабушка, - послышался голос Малуши, - однако ж беречься тебе надобно!
- То-то и оно, - заметил Третьяк. – Теперича как оставишь их с Еремеем? А ежели чего стрясется? Вот как мыслю: в лес, Малуша, и не суйся покамест! За бабой Светаной приглядывай – кабы чего не вышло…
Старуха проговорила:
- Оно, так-то, верно, сынок. Однако кто, ежели не Малуша, за травами да кореньями целебными хаживать станет? Со мною-то, коли что, Грунька побудет. Не откажет девка!
- Пущай так, - кивнул Третьяк. – И все же покамест, Малуша, воспрещаю я тебе в лес бегать! Уразумела? Время жатвы близится – не до того станет.
- Ох, не залило бы рожь-то! – сокрушенно прицокнула языком бабка Светана. – Экие грозы-то, да с ливнями! Нынче, вона, сызнова слыхать, аки гремит над лесом!
- Чтоб провалиться эдаким дождям! Утро ясным было, а тут – нанесло туч…
Третьяк с ожесточением отбросил ложку и, возвысив голос, вопросил:
- Ну, сядешь ты нынче трапезничать, али нет?!
- Ш-ш-ш! – шикнула на него Малуша, оборвав колыбельную. – Еремей едва заснул. Пошто шумишь?
Аккуратно уложив сына в зыбку, она присела к столу, но тут вдруг сызнова раздался детский плач. Подхватившись, травница скрылась за занавеской. Третьяк сжал зубы и уперся взглядом в стол.
- Ты кашу-то отведай, сынок! – взялась уговаривать его бабка Светана.
- Кусок в горло не лезет, когда Малуша скачет туда-сюда!
Старуха отодвинула пустую плошку и, кряхтя, поднялась из-за стола со словами:
- Ступай, милая, повечеряй! Я за Еремеем пригляжу.
Проковыляв к зыбке, она сделала знак внучке идти за стол. Третьяк недовольно бросил:
- Дюже носишься ты с дитем! Эдак сын и вовсе не привыкнет сам засыпать!
- Что ж поделаешь, ежели он надрывается? – возразила Малуша. – Сам же после обвинишь меня, что покою нету!
- И пошто ж он надрывается? Все никак не угомонится. Али захворал чем? А, жена? Вам-то, поди, лучше ведомо с бабой Светаной.
Та пожала плечами:
- Всякий день мы его оглядываем: нету хвори никакой! Тревожно ему отчего-то…
- И у Еремея, значится, своя блажь имеется! – хмыкнул Третьяк.
- Не блажь это! Коли плачет дитя – значится, не запросто так…
- Неужто?
Малуша проговорила, глядя в свою плошку с кашей:
- Не видал ты, куда потешка из его зыбки делась? Все обыскала – как в воду она канула!
- А что тебе за нужда до нее?
- Да так… мало ли видал ты… а то была – и нету…
- Ну, положим, видал!
Третьяк поднялся из-за стола, протопал к двери и снял с притолоки того самого деревянного волка…
- Пошто же ты его спрятал?
- А хаживал нынче народ поспрошать, кто его Еремею выстругал. Никто не сознался… даже Стемир!
Малуша переменилась в лице.
- Потому как не он это был. Бабушка! Кто потешку нам принес? Мыслила я, кто из деревенских.
- Запамятовала я, милая! – отозвалась старуха. – Ей-Богу, запамятовала… народ-то разный захаживал… а кто оставил – не упомню, хоть режь меня…
- Вот оно как! – вздохнул Третьяк. – Ну, тогда не обессудьте…
И, не поспела Малуша опомниться, как он шагнул к печке и бросил фигурку волка в огонь. Молодая травница побледнела.
- Настанет день, и я прознаю обо всем, что ты скрываешь от меня, Малуша! Я ваши хитрые уловки насквозь вижу!
С этими словами Третьяк воротился за стол и принялся опустошать свою плошку с кашей.
Месяц серпень
Трудно было Ведагору смириться с тем, что всего разок довелось увидать сына, но поделать он ничего не мог. Дни летели, словно птицы, и вот уж лето оказалось на исходе – а будто бы токмо давеча начиналось! Алые закаты теперь всякий вечер обжигали небо, воздух после захода солнца становился прохладным, а ночи – удивительно звездными.
Порою чародей засиживался на крыльце своей избы допоздна, провожая очередной уходящий день и дожидаясь первых сверкающих звезд на синей скатерти небосвода. О разном он мыслил в те долгие часы, но более всего – о Еремее, и думы эти всякий раз наполняли его сердце медвяной радостью.
В прежние годы, будучи еще простым человеком, Ведагор и не предполагал, сколь большим счастьем может оказаться для мужчины рождение сына. Нынче же он сполна сумел это прочувствовать… и бесконечной благодарностью горела любовь чародея к Малуше, подарившей ему самое дорогое, чего он смел желать.
Одно омрачало восторги Ведагора: смутная угроза, нависшая не токмо над лесом, но и над ним самим, и над судьбами близких ему людей – Малуши и Еремея. Дух темного чародея Чернорада не давал покоя его мыслям, мешал спокойно спать, просачивался в тревожные сны, будто предупреждая о грядущих бедах. В том, что впереди случится непростая борьба, Ведагор не сомневался, но опасался он не за себя – за Еремея прежде всего было боязно. Малуша, само собой, тоже могла пострадать от происков Чернорада, но в куда большей опасности пребывал Еремей – его кровный сын, единственный наследник. Чуял всем нутром Ведагор, что затаился до поры до времени коварный враг, но однажды наступит день, и он явится у него на пути.
Сказывать об этом Малуше чародей не мыслил – пошто было раньше сроку пужать ее? Ведагор сознавал, что лю́бой его и без того довольно повседневных тревог. Сильные обереги, коими одарил он Малушу с Еремеем, должны были оградить их от любых попыток Чернорада проникнуть в мир людей. Слаб был покамест враг – слаб, но не уничтожен. Чародей сознавал, что у него есть время, дабы подготовиться к главной схватке, но, когда именно это случится, он не ведал.
Горькие думы отравляли существование Ведагора, и это порядком злило его. Куда как худо выходило: негоже было в дурном расположении духа продолжать особое дело – напитывать посох чародейский своей силой. Вот уж много седмиц подряд трудился он над посохом, высекая на нем ряды тайных знаков, а работы впереди было еще довольно…
Окромя этого, и об ином Ведагор мыслил: отчего Малуша до сих пор не приходит в лес к нему на встречу. Чуял, что заботы житейские вздохнуть ей не дозволяют, но сердце все равно тосковало. Душа рвалась к сероглазой травнице – рвалась вдохнуть запах драголюба, наполнить им легкие до отказа, до головокружения. В конце каждой седмицы, как они и условились, Ведагор поджидал Малушу на их поляне, но тщетно. И вот, наконец, на исходе лета она пришла…
В то утро – тихое, туманное и пасмурное – чародей явился на поляну с туеском отборных грибов. Лег в густую, вымахавшую по пояс траву, и, заложив руки за голову, изготовился к долгому ожиданию. Меж тем, его лю́бая явилась даже раньше обыкновенного.
Почуяв ее приближение, Ведагор поднялся на ноги и сплюнул на землю длинный стебель полевой травы, который жевал от скуки. Малуша увидала его и замерла на краю поляны, а затем со всех ног бросилась в объятия чародея.
- Ведагор! Любый мой… как же я по тебе тосковала!
- И я, моя радость… наконец-то!
Они упали в высокую траву и долго не могли оторваться друг от друга. Утолив первую страсть, Малуша проговорила:
- Трудно мне нынче выбраться в лес! Пора рабочая… да и Еремей дюже мал, надолго не оставишь. Бабушку прихватывает то и дело…
- Чего с бабой Светаной? – нахмурился чародей. – Нешто вовсе ей худо?
- Дальше двора и не хаживает, - грустно вздохнула травница. – Хворь неведомая ее снедает.
- То не хворь, а чары кровь ее отравляют. Сказывал уж я тебе о том. Напрасно она тогда перстень мой не приняла… напрасно… гляди: авось, передумает, покуда не поздно?
Малуша покачала головой:
- Она об этом и слышать не желает! Грех, сказывает…
- Грех! – усмехнулся Ведагор. – То, что сбиралась она помешать нашему сыну родиться, тако же грехом почитать можно!
- Но она не сделала этого, - тихо возразила Малуша. – И родился Еремей!
- Токмо потому, что силы тайные ей помешали. Но я готов все позабыть и простить заради тебя! Возьмешь перстень?
Чародей снял перстень с пальца и протянул травнице, не сводя с нее взгляда.
Та опустила глаза:
- Прости, Ведагор… но бабушка не примет его… давеча токмо мы с ней крепко повздорили из-за ее упрямства… но она на своем стоит… что поделаешь… снадобьями своими исцеляться мыслит… пущай он у тебя покамест будет! Не обессудь!
С этими словами Малуша сжала обеими руками ладонь чародея. Глаза Ведагора потемнели, но не гнев в них отражался, а досада и непонимание.
- Что ж… коли эдак она порешила…
- Не серчай… душу мне не рви… сама я ужо все глаза выплакала!
Некоторое время они молчали, а затем Малуша проговорила:
- Еремей нынче спал славно… давно уж такого не бывало…
- Поведай мне о сыне! – глаза чародея вспыхнули огнем нетерпения. – Переменился он? Подрос?
- Мал покамест, - улыбнулась Малуша, – но всякий день я за ним что-то новое примечаю. И впрямь – растет!
И она взялась рассказывать Ведагору обо всем, что он желал услыхать…
- Одно худо, - вздохнула травница, - Третьяк сыскал деревянную потешку, что ты для Еремея выстругал, и в огонь бросил…
В глазах чародея вспыхнули искры гнева, но быстро угасли.
- То не простая потешка была, а оберег!
- Я разумею… но он-то того не ведал… ох, Ведагор! Дюже лютый нрав у Третьяка… тяжко мне с ним живется, тяжко… и бабушку жалко: она, бедная, всякий день в беспокойствах!
- Нешто муж дурно с тобой поступает?
- Чует он обман мой – вот чего я страшусь! Допытывается, кто мне люб, о ком думы мои… ничего я ему не сказываю, но… изводит он меня подозрениями да угрозами!
- Неймется ему, значится! – желчно усмехнулся Ведагор. – А клялся-то, что лю́ба ты ему больше жизни! Я мыслил, возрадуется он вашей свадьбе, заботиться о тебе станет, лелеять жену ненаглядную…
- Переменился Третьяк. После свадьбы еще сносно мы жили, а нынче… порою не узнать его: ходит мрачный, озлобленный. Ежели что супротив него молвишь – глядит волком!
- Хм-м… - нахмурился чародей. – Пошто ж он оберег мой в огонь бросил? Чем ему фигурка не угодила?
- А мыслит он, то гостинец от зазнобы моей. Втемяшилось ему в голову, что Стемир во всем повинен.
- Кто таков этот Стемир?
- Прежде первым парнем в селении почитался. По весне сам свадьбу сыграл.
- Вот оно как! А тебе он по нраву был?
- Вовсе нет. Мне эдакий не гож… дюже с девками да бабами зубоскалить охоч: каково же это счастье? Однако Третьяку он завсегда костью поперек горла был. Сходились они не раз на кулаках…
- Кто ж выходил победителем?
- Стемир… стати-то в нем поболее. Да Третьяк до сей поры никак не угомонится: мнится ему всяческая чепуха.
- Донимает тебя, поди?
Малуша отвела взгляд, не решаясь жалобиться, как велело сердце. Боязно ей было, что еще хуже станет, ежели Ведагор разгневается.
- Ну же? Сказывай, не томи! – голос чародея дрогнул.
- Донимает… токмо ты, ради Бога, чар на него не наводи! Ежели чего стрясется – я в том повинна буду…
Травница умоляюще вцепилась в плечо чародея. Ведагор невесело усмехнулся:
- Не тревожься, краса моя! К чарам прибегать я покамест и не мыслил. А вот остудить пыл Третьяка куда как надобно…
Он стиснул зубы и глубоко задумался.
- Стряпали мы с бабушкой ему отвары особые, дабы душу его успокоить, токмо нету в том проку…
- Не присмирел?
Малуша покачала головой:
- Не всякий раз его и заставишь испить! Противится… в силу трав не верует…
- А напрасно!
Глаза Ведагора стали темными, словно омуты, и Малуша невольно вздрогнула. Не желала она оживлять в памяти страшные мгновения, а все же решилась.
- Вот еще чего… в лес мы с Третьяком как-то хаживали… забрались недалече, да жутко мне тогда стало… сердце не на месте было… покуда Третьяк бродил по грибы, я травы сбирала… и тут… почудилось мне чего-то… ох, сама не ведаю, как и молвить!
Чародей переменился в лице, но проговорил ласково:
- Как есть, эдак и молви! Пошто напужалась-то?
- Померещилась мне промеж елей чернота неведомая… вначале помыслила – человек стоит, а после смекнула, что будто дым густой эдаким клубом взвился… ну, я – в крик, а тут – Третьяк. Сказываю ему, мол, гляди – а там уж пусто было… никого… ох, не серчай, Ведагор! Вестимо, взаправду глаза меня обманули…
Чародей ответил не сразу.
- Оберег мой был у тебя на шее?
- Само собой… он завсегда при мне!
- Это хорошо… - задумчиво кивнул Ведагор. – Покуда носишь его, беды не случится…
- Да о чем ты толкуешь?! – испуганно воззрилась на него Малуша.
- Хм-м… о том, что силы разные нас окружают – не токмо светлые, но и темные… ты ведь все разумеешь…
- Порою как помыслю о чем эдаком – дрожь по телу расползается…
Чародей вздохнул и крепко прижал Малушу к себе. Страх отступил, а по сердцу травницы растеклась благодать. Смягчившимся голосом Ведагор проговорил:
- Всего открыть я тебе не могу… одно запомни: мой оберег защитит тебя! Вот как поступим: свидимся с тобою спустя седмицу… поразмыслить мне надобно…
Малуша заглянула к нему в глаза и прочла в них затаенную тревогу.
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать канал: https://dzen.ru/literpiter?donate=true