В терапию Лидию положили в среду, с давлением под двести. Палата на четверых, окно во двор, у двери капельница на скрипучем штативе. Лидия Михайловна легла, отвернулась к стене и подумала только одно: хоть бы поскорей выписали, дома хоть кот ждёт.
Соседки попались разговорчивые. Одна, Нина, всю ночь рассказывала про невестку, вторая стонала и звала медсестру. Лидия терпела. Полжизни в школе географию преподавала, научилась терпеть и не такое.
А на третий день в коридоре она услышала голос. И спина у неё, прямая учительская спина, вдруг сама собой выпрямилась ещё больше.
Голос был мужской, хриплый, с одышкой, и ругался он на медсестру за то, что укол поставили не вовремя. Лидия этот голос знала. Тридцать два года не слышала, а узнала за секунду, как узнают запах родного дома или скрип своей двери.
Она вышла в коридор медленно, толкая перед собой штатив с капельницей. Колёсико заедало, штатив дёргался. У окна, опираясь обеими руками на горячую батарею, стоял грузный старик в синей полосатой пижаме. Лысина с венчиком седых волос, серое одутловатое лицо. Он дышал тяжело, с присвистом.
Виктор.
Тот самый Виктор, с которым она прожила восемь лет и которого не видела с девяносто третьего. Тогда он ушёл. Просто собрал сумку и ушёл к Гале с молокозавода, оставив Лидию с пятилетней Олькой и долгами за кооперативную квартиру. Завод тогда стоял, денег не платили месяцами, а он ушёл. Вот так просто.
А она осталась. Тот год Лидия помнила плохо, как сквозь воду. Помнила только, что продала швейную машинку, бабушкину, ножную, чтобы купить Ольке зимнее пальто. Помнила, как брала классное руководство сверх ставки, как репетиторствовала по вечерам с чужими оболтусами, а свою дочку оставляла соседке тёте Вале. Виктор за все те годы не приехал ни разу. Открытку Ольке прислал один раз, к Новому году, и то чужим почерком на конверте, видать, Галя подписывала.
Лидия тогда выучилась не плакать. Совсем. Слёзы, говорила она себе, это роскошь для тех, у кого есть время. А у неё времени не было. И вот стоит этот человек у больничной батареи, старый, больной, и она смотрит на него и не понимает: куда делась вся та злость, которую она копила тридцать с лишним лет.
Виктор поднял голову. Прищурился. И вдруг узнал тоже.
– Лида, – сказал он и закашлялся. – Это ж ты. А я думаю, голос знакомый в коридоре ругается. Узнал бы из тысячи.
– Здравствуй, Витя, – сказала Лидия ровно.
Они стояли друг напротив друга, два старика в казённом, между ними скрипучий штатив и тридцать два года.
– Я слышал, ты Ольку одна подняла, – сказал он. – Хорошая девка выросла, мне рассказывали. В Тюмени, да? Хорошо живёт?
– В Тюмени, – Лидия не стала уточнять, кто ему рассказывал и зачем. – Двое внуков у меня.
– А я вот один, – Виктор сказал это просто, не жалуясь. – Галя три года как умерла. Дети её меня не больно жалуют, ну да я их и не виню. Чужой я им.
Лидия молчала. Внутри у неё поднималось что-то старое, давно, казалось, остывшее. Она ведь столько лет это репетировала. Что скажет ему, если встретит. Какими словами. Как посмотрит. А сейчас стояла и не находила ни одного слова из тех, заготовленных.
– Ты не думай, я не прощения пришёл просить, – он будто прочитал. – Какое уж тут прощение, поздно. Я просто... ну вот рад, что ты есть. Стоишь вот, ругаешься. Живая.
В коридоре пахло варёной капустой из буфета и хлоркой. Где-то звякнул лоток. Медсестра прошла мимо, бросила: «Михайловна, на укол не опаздывайте».
– Тридцать два года, Витя, – наконец сказала Лидия. И сама удивилась, что голос не дрожит. – Я уж и злиться-то разучилась. Раньше думала: встречу — всё выскажу. А встретила — и нечего сказать. Старые мы оба.
В ту ночь Лидия не сомкнула глаз. Нина за стенкой храпела, капельница в коридоре скрипела, когда её катили из палаты в палату, а Лидия лежала и смотрела в тёмный потолок. Перебирала, как чётки, всё то, что хотела сказать ему когда-то. Что Олька в шестнадцать спросила, почему её папа не любит, и Лидия не нашлась что ответить. Что на выпускной дочкин он не пришёл, хотя его звали. Что она ни разу, ни единого разочка не позволила себе при дочери сказать о нём плохо, потому что отец, какой ни есть, а отец. К утру она устала злиться. Просто устала, как устают за долгую дорогу.
Наутро они снова сошлись у окна. Простояли, наверное, час. Лидия и не заметила, как села на холодный подоконник, как Виктор сполз рядом на банкетку, тяжело дыша. Говорили не про главное. Про Ольку, про его операцию на сердце, про то, как подорожали лекарства, про то, что зимы пошли бесснежные.
Про девяносто третий не сказали ни слова. И не надо было. Оно и так сидело между ними, это слово, но уже не кусалось, а так, лежало рядом, как старая собака.
– Помнишь, мы в первый год на картошку ездили, – вдруг сказал Виктор и засмеялся, и смех перешёл в кашель. – Ты ведро уронила в речку и плакала. А я полез доставать и сапог утопил. Дурные были, молодые.
– Дурные, – согласилась Лидия. И впервые за тридцать два года улыбнулась ему.
Он порылся в кармане пижамы, достал яблоко, протянул.
– На вот. Мне дочка Галина привезла, целый пакет, а мне нельзя, желудок. Возьми.
Лидия хотела отказаться. Уже и рот открыла. А потом взяла. Сунула в карман байкового халата, к очкам.
– Спасибо, Витя.
Выписали Лидию через три дня. Виктора оставляли ещё на неделю, говорили, сердце слабое.
Утром, перед выпиской, она зашла к нему в палату попрощаться. Он спал, и она не стала будить. Постояла в дверях, посмотрела на этого чужого и одновременно до боли знакомого человека, который когда-то был её мужем. Потом достала из кармана то самое яблоко, положила на его тумбочку, рядом с очками для чтения и стаканом с водой. И вышла.
Дома её ждал кот, остывшая батарея и пустая квартира. Лидия разделась, поставила чайник. Села. За окном капало с крыши, март брал своё.
Свой номер Виктор записал ей на больничном бланке и сунул в карман халата, когда она вчера уходила из коридора. Лидия достала этот мятый бланк, разгладила на кухонном столе. Долго смотрела на кривые, прыгающие цифры, написанные нетвёрдой стариковской рукой. Звонить или не звонить, она пока не знала. Но и выбрасывать не стала. Подумала, повертела в руках и сунула под магнит на холодильник, рядом со списком лекарств и Олькиной детской фотографией.
Стоит ли через тридцать с лишним лет заговаривать с человеком, который когда-то тебя бросил, или лучше пройти мимо и не бередить? Я вот сама не знаю, честно. Может, и прошла бы мимо. А может, и нет. Если в этой истории вы узнали себя или кого-то из близких, подпишитесь: я здесь как раз про такие встречи, после которых полночи не спишь и думаешь.