Дзен объявил конкурс ко Дню русского языка и предложил вспомнить книгу, которая стала для меня чем-то большим, чем текст. О таком меня два раза просить не надо. Это же вам не книгу писать, правда?
Русская научная фантастика 60–70-х — вещь опасная. Открываешь её с лёгким превосходством человека из будущего. Ну, сейчас-то мы всё понимаем: нейросети, электросамокаты, доставка за пятнадцать минут и рецепт на антидепрессанты через СДЭК. А потом на третьей странице внезапно проваливаешься в пространство вне времени.
Кроме инопланетных кораблей, космических зоопарков, странных форм жизни и прочего реквизита хорошей фантастики, в этих историях прежде всего люди, которых вынули из привычной жизни и оставили без инструкции.
Что с нами происходит, когда обстоятельства становятся сильнее морали? Что остаётся, если убрать привычные обстоятельства: дом, работу, язык, статус, узнаваемое тело, нормальный календарь и уверенность, что завтрашний день можно хотя бы немного предсказать?
Сборник «Люди как люди» — Ташкент, 1992 год
Этот сборник когда-то стал для меня не просто книгой, а новой оптикой. После таких вещей мир вроде бы остаётся прежним: люди ходят на работу, спорят в очередях, покупают хлеб, пишут гадости в комментариях. Но смотреть на них прежними глазами уже не получается.
Хорошая фантастика работает как социально-антропологическая лаборатория. Она помещает человека в невозможные условия — в телефонный разговор через время, в космический зоопарк, на чужую планету, в чужое тело и смотрит, что в нём уцелеет.
Ниже — несколько рассказов из этого сборника. Не литературоведческий обзор, а скорее попытка понять, почему эти старые тексты до сих пор попадают в сегодняшний нерв точнее некоторых свежих колонок про ментальное здоровье, выгорание и «как экологично говорить с родителями».
«Можно попросить Нину?» Кир Булычёв
Фантастики здесь совсем немного: взрослый человек из мирного времени случайно дозванивается четырнадцатилетней девочке в военный 1942 год.
Что он может сделать? Почти ничего. Он не может отменить войну, переписать историю, прийти и спасти. Не может даже принести мороженую курицу, чтобы накормить. У него есть только голос в трубке.
Можно провести параллель с реальностью. Мы тоже всё время оказываемся перед чужой бедой, с которой не можем ничего сделать. Читаем новости, смотрим фотографии, видим истории людей и, спасаясь от боли, смотрим на это как на «ситуацию», «контекст» и «повестку». Когда Нина отвечает в трубку, она перестаёт быть «травмирующим прошлым», «человеческими потерями» и «исторической памятью».
Рассказ, что важно, не про вину. Не про то, что взрослый человек из мирного времени должен немедленно покрыться нравственным пеплом и произнести что-нибудь тяжёлое про ответственность поколений.
Он добрее и тоньше. Это рассказ о странной нежности, которая возникает там, где никакой практической помощи быть не может. Между ними нет ни общего времени, ни общего пространства. Нет возможности вмешаться. Есть только разговор – тонкая ниточка человеческого участия через невозможную дистанцию.
Иногда этого мало. Но иногда именно это и не даёт окончательно стать зрителем.
«Половина жизни» Кир Булычёв
Это история Надежды Матвеевны Сидоровой, советской женщины из-под Калязина, которую инопланетный корабль-автомат забирает с Земли как «экспонат» для космического зоопарка.
Не самый оригинальный сюжет, но работает безотказно: стоит назвать людей «экспонатами», «образцами» или «единицами наблюдения», и они перестают быть отдельными личностями. Дальше начинаются удобные собирательные имена: «персонал», «пользователи», «клиентский поток», «целевая аудитория», «человеческий ресурс». И как только мы произнесли такое слово, дальше с нами можно делать почти всё что угодно. Слово уже подготовило территорию.
Для машины Надежда Матвеевна — образец фауны. Для системы — объект наблюдения. Но сама она остаётся человеком: помнит дом, заботится, ищет связь с другими пленниками и даже находит друзей, ради которых можно пожертвовать жизнью.
В реальности нас редко забирают в космические зоопарки. Но почти каждый знает, что официантка должна улыбаться, руководитель - выдерживать, мать - справляться, сотрудник - быть эффективен, старик - не мешать, ребёнок - соответствовать.
Булычёв смотрит на это без лекции. Не говорит: «не путайте человека с его полезностью». Просто показывает женщину, которую система уже списала в экспонаты на всю жизнь, а она всё равно продолжает быть собой. Помнить, заботиться, привязываться и рисковать.
В идеальном мире менеджерских презентаций человек существует, чтобы стройно и легко проходить по какой-нибудь воронке. В менее идеальном мире мы плачем, тупим, любим, болеем, пытаемся вспомнить бабушкин пирог и очень-очень тревожимся.
«Газетный киоск» Виктор Колупаев
В этом рассказе появляется газетный киоск, где продаются завтрашние газеты. Киоскёрша Катя выбирает, какую из возможных завтрашних газет продать, и события потом сбываются. Вероятно, работа Кати ответственная и одинокая – про такое особо и не расскажешь. Однажды она видит материал о будущем пожаре в детском саду во всех вариантах завтрашних газет.
Это рассказ о маленькой ответственности. Не героической, не громкой, без музыки на заднем плане, без крупных планов благородного профиля. Почти служебной. Катя просто не проходит мимо будущей беды, хотя бы потому что больше некому.
На вопрос «Я всё понимаю, но что я могу сделать?» Колупаев отвечает не лозунгом. Он не требует немедленно спасать человечество, подписывать петиции, менять жизнь с понедельника и становиться лучше на 18% за счёт пересчёта калорий. Он показывает совсем другое: иногда достаточно сделать то, что находится в пределах нашей досягаемости. Не всё и не великое. Не историческое и не героическое. Просто то, что можно сделать в тех обстоятельствах, в которых мы себя обнаружили сегодня с оглядкой на окружающих или без.
«Трудно быть богом» Аркадий и Борис Стругацкие
В сборнике эта известная повесть стоит большим финальным блоком.
Землянин Антон, действующий под именем дона Руматы, находится на другой планете, в королевстве Арканар, где общество напоминает жестокое Средневековье. Земляне наблюдают, но не имеют права грубо вмешиваться в ход истории.
Это уже не история о том, как пожалеть слабого. Это история о том, как не расчеловечить неприятного.
Слабого гуманизировать относительно легко. Мы довольно быстро признаём человеком например ребёнка или жертву, старика, одинокую женщину, человека в беде. Гораздо труднее с теми, кто раздражает. Ошибаются, грубят, отстают, мыслят не так, пахнут не так. Пишут с ошибками или вообще отправляют голосовые. Носят странную шапку, говорит «звóнит».
Стругацкие пишут именно про эту зону. Не про красивое сочувствие, а про тяжёлое узнавание: человек остаётся человеком даже тогда, когда его или её совершенно не хочется признавать похожим на нас.
Самый неприятный вопрос повести и всего сборника такой: «что происходит с нами, когда перед нами плохие, чужие, раздражающие и неудобные?».
Вместо вывода
Старая фантастика хороша тем, что часто была доброй без сентиментальности. Она не говорила: человек прекрасен. Это было бы скучной неправдой. Она говорила: человек странен, слаб, смешон, труслив, нелеп, но в нём иногда остаётся место для милосердия. Не гарантированная добродетель, а просто местечко. Маленький внутренний чулан, где среди старых обид, страхов, стыда и бытового хлама вдруг обнаруживается способность откликнуться.
Наверное, поэтому «Люди как люди» не кажется мне музейной книжкой. Она не про советскую мечту о будущем и не про милую ретрофантастику с ракетами, похожими на термос. Она про то, что сейчас снова становится редкостью: увидеть в человеке не функцию, не роль, не аватар, не единицу статистики, а живого другого, даже если этот другой совсем не приятный тип.
Сегодня это называется гуманизацией, этикой заботы, признанием субъектности и ещё десятком слов, от которых хочется открыть форточку.
В старой фантастике это называлось проще.
Люди как люди.
Подписывайтесь на канал "Роман не по рецепту", чтобы не пропускать новые публикации.
Читать также:
Участвую в конкурсе ко Дню русского языка