все главы здесь
Часть 1 здесь
Глава 5
А приют дышал — глубоко, ровно. Как после большого дела. Оно и было большое.
От хаты Митрофана Настя пошла к деду Тихону. В сенях остановилась на миг, прислушалась: внутри было тихо, только печь потрескивала, да кто-то негромко кашлянул. Вроде, дед.
Настенька переступила порог. За столом сидел дед Тихон, чуть сгорбившись, но глаза у него были ясные — ждал. Рядом, на лавке, притулившись к стене, лежала Аксинья, укутанная платком, бледная, осунувшаяся, с усталыми глазами. Мишаня стоял посередь хаты, будто караул держал, — увидел Настю и сразу выпрямился.
— Ну? — первым не выдержал он. — Сродила тетка Галя?
Настя улыбнулась — так, что у всех сразу отлегло.
— Сродила. Усе ладно. Девка.
Мишаня аж подпрыгнул:
— Девка! — и засмеялся, будто это ему подарок сделали.
— Значить… девка? — переспросил Степан радостно, будто проверяя на слух.
— Девка, — кивнула Настя и улыбнулась.
Степан вдохнул и выдохнул так шумно, что всем в хате стало слышно. Лицо у него смягчилось, будто разом беспокойство отпустило.
— От и ладно, — сказал он просто. — От и хорошо.
Мишаня глянул на него снизу вверх, ожидая большего, и Степан, заметив это, неловко улыбнулся:
— Сестричка тебе, — сказал он. — Гляди, не забижай.
Мишаня кивнул и посмотрел серьезно, как взрослый:
— Не буду, дядька Степан, — пообещал он.
Дед Тихон перекрестился медленно, вдумчиво.
— Слава Богу, — сказал тихо. — Што и Галю уберег, и дитятку дал.
Аксинья тоже улыбнулась — слабо, но светло. Глаза у нее заблестели.
— От и добре… от и ладно… — прошептала она.
Видно было — радость в ней есть, да силы мало. Лицо серое, губы сухие, руки на животе сложены, словно поддерживают.
Настя подошла ближе, присела перед ней.
— Ты как, Аксинья?
— Ничевой… — ответила та и тут же поморщилась. — Перетерплю. Не впервой скрутило. Зато радость нынче… большая какая.
Дед строго глянул:
— Радость радостью, а ты лежи. Не ерепеньси. Пошто раньша молчала, што такоя быват у тебе? Аль не знала, куды попала?
Потом к Насте:
— Как Галюха?
— Спить, — ответила Настя. — Устала. Девчушка крепкая. Анной кликать будем.
— Анна… — повторил дед, будто примеряя имя. — Хорошее имя. Тихое.
Мишаня снова дернул Настю за рукав:
— Нась, а она кричала? Громко?
Настя усмехнулась:
— Кричала. Ишо как! Как положено усе.
— Значить, жить будеть, коль кричать можеть, — изрек Мишаня так, как обычно говорил дед.
Все засмеялись тихо — даже Аксинья, хоть и через силу.
Настя спохватилась:
— Я к бабке. Там ишо глядеть да глядеть надоть.
— Ступай, — кивнул дед. — Мы тута, ежеля чевой надоть.
Настя остановилась, обернулась:
— Усе мы тута — друг за дружку, и друг для дружки, — сказала просто.
Степан подошел к Насте ближе, понизил голос:
— Таперича можно, либошто? Я с тобой пойду. Чевой бабам одним?
Настя кивнула — без слов. Так было правильно.
Он уже шагнул к двери, но вдруг остановился, посмотрел на Настю внимательней — будто только сейчас разглядел, как она побледнела да осунулась.
— Ты б… — начал и осекся, потом сказал ровно: — Ты б осталаси тута. А? Отдохнула чуток. Не железныя ить, Настена. Сама — не ровен час…
Он многозначительно посмотрел на большой Настин живот, укрытый сарафаном.
Настя качнула головой:
— Ничевой. Ладно усе со мной.
— Усе вы так говоритя, — буркнул Степан. Потом мягче добавил: — А усе ж таки — не торописи. Я ж рядом, подсоблю.
Насте было очень приятно, что Степа заботится о ней, но она понимала, что должна быть рядом с Галей хотя бы до вечера. Надо познать весь путь от начала и до конца.
Степа понял, что не останется, даже если дед скажет, распахнул дверь, придержал ее, пропуская вперед.
Дед Тихон глянул им вслед и тихо сказал, будто сам себе:
— От и ладно. От и прально. Справный парень наш Степка.
Аксинья перекрестилась, прижала ладонь к груди. Радость была в хате — негромкая, сдержанная, но настоящая. Та, что не кричит, а греет.
Еще долго сидели молча — с радостью и с тревогой вперемешку, как и водится в жизни. Но теперь тревога была тише. Потому что родилась новая душа, а это — всегда знак: все продолжается.
К вечеру в приюте все немного улеглось. Аннушку перепеленали, она спала, посапывая, а сама Галя лежала усталая, но довольная, будто после тяжелой дороги наконец дошла до дому.
В хате даже появилось редкое чувство покоя — теплого и тихого.
А вот в хате деда Тихона было тревожно — Аксинье лучше не становилось.
Сначала дед думал — отлежится, отпустит ее. Но даже к вечеру ей лучше не стало. Она еще сильнее побледнела, и уже не просто держалась за живот, а словно боялась лишний раз вздохнуть.
Лицо у нее стало серое, напряженное. Губы пересохли. И даже обычные слова давались ей с трудом.
Дед Тихон сидел рядом, хмурился все больше и больше. Он и отвар давал, и сухую траву, перетертую в ступке, и живот щупал осторожно, но каждый раз только тяжело выдыхал.
Когда совсем стемнело, он не выдержал, накинул тулуп и пошел к Лукерье.
— Луша… — позвал он сразу, как вошел. Голос у него был непривычно глухой: — Ить без тебе не справляюси. То ли старый совсема стал, то ли ишо чевой.
Лукерья подняла глаза от лавки, где перебирала травы, и сразу все поняла — по лицу, по тону, но все же спросила, надевая платок:
— Чевой тама у тебе, Тиша?
Дед подошел ближе, сел тяжело на лавку, провел ладонью по лицу.
— Аксинья. Не отпускаеть яе. Токма хужа ей. Не пойму я… настойку свою бери. Или погодь пока. Глянешь, а потома возьмешь, чевой надоть.
Он замолчал, будто не хотел дальше говорить вслух то, что уже крутилось в голове.
Лукерья встала сразу. Без расспросов, без лишних слов. Только сказала:
— Пошли.
И уже на ходу добавила, накидывая тужурку:
— Ну чевой ты, Тихон, в тревогу сразу полез. Поглядим.
Дед кивнул, но видно было — ему тревожно.
— Не так у яе чевой-то, — буркнул он.
Лукерья остановилась на миг, посмотрела на него внимательно.
— Вот и поглядим, — повторила она тише.
И вышли вместе в холодный вечерний двор.
Аксинья лежала в хате, уже почти не шевелясь. Лицо у нее стало серым, безжизненным. Дышала она часто, но неглубоко, и каждый вдох давался ей с усилием.
Лукерья вошла тихо, подошла к ней, глянула — и все поняла раньше, чем прикоснулась, но все же наклонилась и спокойно спросила:
— Понос есть?
Аксинья смутилась, кивнула еле заметно.
— Ну от, — коротко сказала бабка. — Ясно усе.
Она не испугалась — и от этого всем стало чуть спокойнее.
— Поганова чевой-то зацепила, — добавила она буднично. — Аль вода, аль еда. Быват.
Дед выдохнул:
— Так енто опасно ли?
Лукерья глянула на него строго, как на малого:
— Опасно, коль дурью маятьси станешь.
И сразу распорядилась:
— Воды вскипятить. Ты, Тимоха, чевой давал?
— Ромашки да дубового листа.
Бабка кивнула удовлетворенно:
— Ладно, но мало ентого.
Она села рядом с Аксиньей, потрогала лоб, потом руку.
— Слабеешь ты от тово, што усе из тебе выходить, — сказала спокойно. — Надоть удержать.
Дед Тихон стоял рядом, напряженный, будто боялся даже вздохнуть громко.
— Ну? — только и спросил он.
Лукерья не ответила сразу, осторожно положила руку Аксинье на живот. Долго слушала. Лицо у нее стало сосредоточенное, взгляд строгий.
Аксинья застонала:
— Бабушка… больно… мене.
Лукерья не отдернула руку, только кивнула:
— Знай.
Она поднялась резко.
— Воды и соли поболе и чичас принясу кой-чевой.
Дед сразу сорвался с места, забыв, что еще утром маялся болью в коленях.
Лукерья обернулась к Мишане:
— И ты ня стой тут столбом. Ей воздух надоть. Окно приоткрой-кось.
Мишаня тут же исполнил, что велела бабка, не мешкая.
Аксинья вдруг схватила Лукерью за рукав:
— Бабусенька… миленькая, робят-то двоя ж у мене. Двоя…
Лукерья накрыла ее ладонь своей крепко:
— Да ты чевой удумала? Не время тебе ишо уходить-то. Усе будять справно.
Аксинья всхлипнула:
— Не брешешь?
— От тебе крест! — бабка широко перекрестилась. — Обещаюси.
Други мои, чевой жа греха таить-то! Када вы мене подсобляете, работать мене легша.
мабуть, севодни, ктой-то захочеть — таки можна здесь))) 🤣🤣🤣
Татьяна Алимова