Все главы здесь
Глава 6
Аксинью уложили поудобнее, под бок ей подложили свернутое одеяло.
— Лежи покудава, — сказала бабка.
Дед Тихон уже суетился у печи: вода кипела, трескала в чугунке, он то и дело подбрасывал дрова.
— Чуток ба и упустил… — бормотал он и качал головой. — Старай стал совсема! От жа лихо какоя!
Лукерья резко обернулась:
— Не бубни. Делай, чевой велено, — потом чуть смягчилась и добавила. — Усе прально делал. Таперича моя пора.
И в голосе ее было такое спокойствие, что дед сразу замолчал и только кивнул.
Он принес Аксинье кружку с тeплой соленой водой. Руки у него чуть дрожали, но он старался не показывать вид.
Бедная женщина застонала, схватилась за живот, потом опустила руку, тяжело выдохнула.
— Пей, — сказал дед тихо и ласково, подав ей кружку. — По глоточку.
Аксинья послушно сделала глоток, потом еще, поморщилась.
— Солено шибко, деда!
— Цыц! Пей — кому казала! — отрезала Лукерья.
Прошло немного времени. Боль не исчезла сразу, но стала реже накатывать, будто отступала рывками.
Аксинья открыла глаза:
— Легша… вродя… Отпускаеть… — прошептала она удивленно, будто сама не верила.
Лукерья кивнула, не улыбнулась, но голос у нее стал спокойнее:
— Вот и ладно. Будеть отпускать. Не сразу. Терпи покудава.
Дед выдохнул так, будто только сейчас понял, что все это время не дышал нормально.
Аксинья уже лежала тише, взгляд у нее стал спокойнее. Только усталость осталась — глубокая, как после долгой дороги.
— А как жа робяты? — спросила она.
Бабка лишь махнула рукой:
— Не тревожьси! Сытыя! Три бабы окрест их бегають.
Аксинья кивнула и прикрыла глаза, потом все же не выдержала и сказала:
— Я… думала, не выдюжу… конец мой…
Лукерья фыркнула:
— Выдюжишь. Куды тебе деватьси?
И в хате впервые за вечер стало по-настоящему легко — не тревожной тишиной, а той, что приходит после беды, которая не случилась.
Дед осторожно присел на лавку рядом, посмотрел на Аксинью и тихо сказал:
— Ну и слава Богу…
Лукерья накинула тужурку:
— Чичас ишо чевой-то принесу.
И в хате стало тише — не от страха, а от того, что все наконец встало в понятные места.
Лукерья уже знала: вытащат. Беда миновала.
Она завязала платок потуже и, прежде чем выйти, обернулась к лавке:
— Мишаня… соколенок, пойдем-кось, милок, со мной. Подсоби мене.
Мальчишка будто только того и ждал. Вскочил, зашуршал у порога: натянул картуз, сунул ноги в валенки, зипун накинул наспех, но ловко — без суеты. Подбежал к бабке, подставил локоть.
— Я готов, бабусенька. Айдате.
Лукерья кивнула одобрительно. Одна она в такую пору уже не выходила — глаза подводили, да и ночь была сырая, мартовская, скользкая. С Мишаней — другое дело.
Вышли. Дверь за ними тихо прикрылась.
Тропинка к бабкиной хате была знакомая, но в темноте все равно требовала осторожности.
Во дворе пахло дымом. А то как же! Дед топил справно, да и Степка с Митрофаном не отставали.
Мишаня шел рядом, крепко держал Лукерью под руку, шаг под шаг подстраивал.
— От ить… — сказала вдруг Лукерья, приостанавливаясь. — Гляжу на тебе, а ты ужо и не малец вовся. Вырос. Крепкай стал.
Мишаня весь подобрался, приосанился, будто ему на грудь царский орден приладили.
— Правда, бабусенька? — спросил он, краснея.
— А то как жа, — кивнула она. — Помню, ты ишо летом малый был. А нынче — вона, бабку ведешь, не боисси ночью.
Мишаня улыбнулся во весь рот, но тут же спохватился, стал серьезным:
— Я не боюси. Я — с тобой, а с тобой мене ничевой не страшно.
Лукерья тихо усмехнулась:
— От и ладно. Бог дасть — чичас дойдем.
Шли медленно, не так, как днем. Снег под валенками чуть поскрипывал, тявкнула собака, потом снова стало тихо.
— Учисси у деда справно? — спросила бабка между делом.
— Учуси, — кивнул Мишаня. — Дед говорить — я, страсть какой смышленай.
— Он зазря не скажеть, — кивнула Лукерья. — Слушай яво, да сердце держи ровным — и будешь человеком.
Ночь стояла мартовская — особенная, не зимняя уже и не весенняя, а как бы меж двух времен. Снег еще лежал пятнами, осевший, сероватый, кое-где уже темнела земля, влажная, живая.
Три хаты стояли вразброс, будто нарочно оставленные посреди леса. Не жались друг к дружке, а держались каждая по себе, крепко, основательно.
Вокруг — сосны-великаны, высокие, темные, с вершинами, уходящими в небо. Они стояли молча, не шевелясь, и казалось, что именно они держат эту жизнь.
Луна светила неровно, полосами, скользила по стволам, цеплялась за ветки, оставляя серебряные проблески.
Где-то далеко ухнула сова — один раз, негромко, будто для порядка. Потом снова воцарилась тишина — такая густая, что в ней можно было идти и не торопиться.
Когда они подошли ближе к бабкиной хате, в стойле вдруг заволновался Ворон. Конь всхрапнул, переступил ногами, фыркнул коротко — почуял поздних ходоков.
Лукерья остановилась, прислушалась — и улыбнулась:
— Сторожит нас Воронушко, — сказала она тихо, с лаской. — Голос подаеть. Тут, мол, я! Не спить. Молодец.
Мишаня тоже глянул в сторону стойла, на сердце у него почему-то стало теплее. Хорошо было знать, что даже ночью, даже в тишине — кто-то стоит на страже.
Они постояли еще миг, не спеша входить, будто не хотелось нарушать эту красоту движением. Лес дышал ровно, хаты стояли крепко, жизнь шла своим чередом — спокойно, уверенно.
А мартовская ночь принимала их, как своих.
Мишаню вдруг будто что-то потянуло вверх. Он поднял голову — и замер от восторга.
Небо было высокое-высокое, такое, что аж в груди защемило. Чистое, темное, без единого облачка, оно было усыпано звездами — густо, щедро, словно кто-то не пожалел и рассыпал их пригоршнями. Одни горели ярко, холодно, другие мерцали тихо, будто подмигивали или так переговаривались между собой.
Мишаня ахнул — невольно, даже не стесняясь.
Лукерья тоже остановилась. Проследила за его взглядом, прищурилась.
— Вона как, — сказала негромко. — Красота-то какая. Редко нынче такое небо кажетьси.
Звезды будто висели совсем близко, и казалось, что протяни руку — заденешь. Мишане вдруг стало и радостно, и тревожно сразу, как бывает от чего-то очень большого и непонятного.
— Бабусенька… — прошептал он, — а оне ишо долго гореть будуть?
Лукерья усмехнулась, мягко, по-доброму:
— Горять, милок. И до нас горели, и опосля нас будуть. Нам тока глядеть да помнить. Не усякому таку красу Господь кажну ночь паказуеть.
Мишаня кивнул, не до конца понимая, но чувствуя — сказано верно. Он еще раз глянул вверх, стараясь запомнить это небо, эту ночь, эту тишину.
Он первым открыл дверь, придержал. Лукерья остановилась на миг, перевела дух, посмотрела на мальчишку строго.
— Молодец ты, Мишаня, — сказала просто. — Справнай мужик из тебе выйдеть.
Мальчишка аж покраснел от радости.
— Благодарствую, бабусенька…
Лукерья кивнула, будто дело решенное, и шагнула в хату.
А ночь — темная, сырая — вдруг показалась не такой уж и тяжелой.
Благодарствую вама, милмои! Ваша подмога шибко великая для мене! Мабуть и севодни у вас будеть охота мене подсобить, таки можна здеси 🤣🤣🤣
Татьяна Алимова