Но мужчина вел ее в танце, и этому мужчине было наплевать, кто приглашает. Он приглашает. Вот и все. Высокий такой мужчина. Серьезный. В полумраке не разглядеть лица, но черты понятны и просты – не писаный красавчик, но и не урод. Обыкновенный такой мужчина, статный, плечистый, не речистый и чистый. Так Ирка любила приговаривать – «не речистый, но чистый». Нормальный мужской стандарт – не балабол и за собой следит.
И танец вел уверенно, и ладонь мужская не потела.
- Вам нравится здесь бывать? – спросила, чуть ли не прокричала в ухо.
Тот сказал, что здесь он в первый раз, проездом, и завтра вечером уезжает до «места прибытия». Юля уловила, что означает это «место прибытия». Казенные, сухие фразы. Серо-зеленая футболка. Аккуратный кантик на шее. И выправка… Прямо держит спину. И походка такая… Не гражданская походка.
Музыка умолкла. Разошлись по местам. Мужчина к барной стойке, она к подружкам.
- А он ничего такой, - Танюшка даже жевать перестала, - молодцеватый.
Девочки были уже совсем пьяненькие. Иркин телефон беспокойно гудел и вибрировал – видимо Валерий беспокоился о блудной имениннице и призывал её к порядку. А Юля смотрела из глубины зала на спину мужчины с удивлением. Тот сидел на том же месте, на котором когда-то сидел Марк, будущий Юлин муж.
Потом подружки бестолково кучковались у бара и все одновременно пытались вызвонить такси. Ирка путала номера и попадала на Валерия. Они уже вдрызг разругались сорок раз, и именинница трижды послала своего благоверного в «сад», и тут же пять раз призналась ему в любви и восемь раз умоляющим голосом трагически требовала «забрать её домой из этого вертепа».
И все таки машину вызвать удалось. Все весело загрузились в автомобиль. Кроме Юли. Её остановил тот самый мужчина.
- Не уезжай, - попросил он.
И Юля не уехала. С девочками. Она уехала с незнакомцем. В машине такси, с шашечками, в неизвестном направлении. Такая вот развратница, дура и падшая женщина. Что на нее нашло? За каким чертом она это сделала? Да кто ж теперь знает?
Потом была квартира, видимо, арендованная незнакомцем на время проживания в Юлькином городе. Чистая квартира, с ремонтом, без каких-то следов альковных страстей. Наверное, мужчина и сам не знал, что этой ночью окажется здесь не один. Он провел Юлю на кухню, поставил на плиту чайник, положил в желтую стандартную кружку пару чайных пакетиков.
Он так и сказал, что не знал. Что не в его манере таскаться по кабакам и воровать чужих жен. Она ведь чужая жена, видно сразу. И что он не имеет на Юлю никаких прав. Так получилось.
- Почему так получилось? – спросила Юля, обхватив ледяными пальцами кружку горячего чая.
Он и сказать не мог толком, почему. Потому что. Понравилась. С первого взгляда. Не мог отпустить. Ну никак. Вот и все.
Он провел пальцами по Юлиной щеке.
- Я не извращенец. Не бойся меня. Если хочешь, я вызову такси.
А на Юлю нашло что-то такое… Гневно-гневливое, сварливое даже…
- Нет уж, привез меня сюда, так и нечего…
Она не договорила – ее рот запечатали его губы. Жесткие, сухие губы жесткого и наверное много повидавшего в жизни человека из другой, совсем не мирной среды обитания. И ночь эта была совсем не такой, как все Юлькины ночи, потому что была проведена по другому, с другим, чужим, непонятным, опасным, и одновременно очень близким человеком. Наваждение какое-то. Чудь. Небыль. Дичь.
И ни капельки стыда. Ни капельки раскаяния. Ночь была прекрасна. У Юльки еще никогда не было таких прекрасных ночей.
А утром, пока незнакомец (она даже имени его не спросила) еще спал, Юля по знаменитой женской традиции, на цыпочках пробралась в ванную, где оделась, и неслышно, по кошачьи выскользнула из чужой квартиры. Из чужого района. Из чужой жизни чужого мужчины.
Марк прибыл из командировки на следующий день. Юля встретила его, как положено, при халатике и бигуди. Марк жевал на кухне котлету, машинально уставившись в одну точку, а Юля заваривала ему чай – два пакетика на желтую (совсем такую же, как в той квартире) стандартную кружку. Марк пил чай и ворчал на жену по старой своей привычке. А Юля даже не обижалась на несправедливые упреки мужа. Не та ситуация. Не те обидки.
Что дальше? Банальности, как в плохом романе. Очередной профосмотр, гинеколог и весть о беременности в сорок пять лет. И Юлька сразу поняла, что оставит эту беременность. И что Марику в ее жизни больше нет места. Так будет честнее. Так будет правильнее.
Она уволилась, собрала вещи и купила билет. Поезд перестукивал свой ритм, а Юля прислушивалась к себе – тот, кто сейчас тихо рос в животе, скоро должен будет зашевелиться. Подумать только – она станет, наконец, матерью. Через столько лет – станет. В чем её вина? Нет никакой вины, вот и все.
Она дремала под уютный перестук, пока в её дрему не ворвался... бывший муж. Он бухнулся рядом с Юлей и смахнул со лба пот.
- Ну, мать, за тобой гоняться никаких сил не хватит. Собирайся, поехали домой. И не говори ничего - я все знаю.
- Мы не сможем с тобой жить вот так, после всего, что я натворила.
Марк внимательно посмотрел жене в глаза. Потом коснулся её ладони.
- Юля, милая, послушай меня. Мы не сможем с тобой жить вот так, если ты еще чего натворишь. А ты натворишь. Одинокая беременная женщина в незнакомом городе. Я допустить такого не могу. Вот родим, вырастим, женим ребеночка, а потом разводись, сколько твоей душеньке угодно.
- Может, не женим. Может, замуж выдадим, - машинально Юля поправила мужа.
- Может, и выдадим, - машинально муж согласился с Юлей.
Алексей Григорьевич возвращался в часть из отпуска, который проводил у старенькой мамы. Жену Алексей потерял еще в двадцать третьем, когда та умерла от онкологии. Смириться с потерей Анюты не смог, не помогала ни профессиональная выучка, ни железный характер.
Тоска толкнула его в город юности жены, где и похоронили Аню по её просьбе. Прожил там день, другой, отпускало даже. Не очень, но все таки. А на третий день потянуло Алешу напиться до свинского состояния, благо, никто не увидит и не узнает. Вот и завернул Алексей в этот допотопный кабак, где девяностые зависли под потолком среди неоновых мигалок.
Сидел. Пил. А потом обернулся и встретился с... Анькиными глазами. Вот так, с ходу, Анькины глаза, Анькино лицо, Анькина фигура. И голос Анькин. И даже костюм этот спортивный с кроссовками, из-за которых он, Алексей, постоянно ругался. И в пир, и в мир, и вечно Анька в кроссовках. Ну никак не заставишь её нарядиться. Дурная такая, вредная…
Конечно, это была совсем не Аня. Подружки, которые были с незнакомкой рядом, звали её Юлей. Но Алексей не мог, не хотел, не желал её отпускать.
Он целовал её, крепко впиваясь в губы, но целовал не Юлю, а Аню. И думал, что губы не Юлины, а Анины. И искренне верил в ту ночь, что Бог специально преподнёс Алексею такой подарок – специально. Точно. По-другому и быть не может. Неужели Алексей не заслужил такого подарка, в живые губы живую Аню свою поцеловать?
В свой последний бой командир штурмового батальона с позывным «Рюрик» отправился без заминок, сразу, как прибыл из отпуска. В тот раз Рюрик вел разведку боем с особенной злой настырностью и бесстрашием. Будто там, в отпуске, заговорили его и бессмертным сделали. Свою партию он провел блестяще – раза четыре противник пытался отразить штурм, но безуспешно – подразделение Рюрика вело активный огонь, сминая любое сопротивление.
Но пуля-дура. Она не знала, что Алексей бессмертный. Она глупо свистнула и тюкнулась в сердце Рюрика, заставив замолчать его навсегда.
Пуля, может быть, и дура. Но, как ни суди, а бессмертие себе Рюрик обеспечил. И бессмертие его покоится ныне в мягком животе грешной женщины, случайно встретившейся на пути воина. Наверное, так и надо было. Наверное, так и должно было случиться.
Анна Лебедева