Марк Антонович Кораблев, мужчина в самом расцвете сил, месяц назад отметил юбилей – пятьдесят пять лет. У него, конечно, по этому поводу случилась большая депрессия. Пять пять – с ума сойти можно! Правда, Марк Антонович (звучит имечко, да?) впадал в депрессию и двадцать пять лет назад, когда праздновал тридцатник в ресторане «Родина», что на Советской – 15.
«А-а-а-а!» - истерически думал тогда Марк. - «Тридцать лет! Все пропало! Жизнь прошла, а я даже не женат!»
И вот сейчас – та же паника: пятьдесят пять лет, все пропало. С маленькой ремаркой – Марк УЖЕ не женат.
Жена Юля ушла накануне. Ушла подло, без объяснений. Даже записки не оставила. Марк звонил ей, звонил… А потом не выдержал, на работу к ней приехал. Она коротко взглянула на него и сказала:
- Все, Марк. Хватит.
- Что за дела, Юля? Объясни причину хотя бы.
- Я полюбила другого. Все?
Вот так. И это все. Через двадцать пять лет совместной жизни. А ведь с Юлькой Марк познакомился как раз в тот самый первый панический юбилей.
Он так готовился к тому юбилею. Денег накопил. Самый лучший зал арендовал. Самую лучшую закуску заказал. Пригласил достойных людей, которые привели своих друзей, не менее достойных. Все так помпезно начиналось: красивые слова, напечатанные в красивых открытках. Пышные тосты. Звон бокалов. Живая музыка и любезные официанты. Тридцать лет случаются один раз в жизни, что уж мелочиться, хоть и говорила Марку мама, что надо быть проще и не метать бисер перед свиньями.
Маму Марк никогда особенно не слушал. В тридцать лет мамы кажутся глупыми и совсем ничего не понимающими в жизни.
Тогда на юбилей собралось много разного народа, и Марк с удивлением открыл для себя: половину он даже шапочно не знает. Кто все эти мужчины? Как зовут этих женщин? Они обильно ели и много пили, уже к середине застолья забыв про самого юбиляра. Марк сидел во главе стола, как дурак, как случайный, никому не нужный гость.
Он тогда посидел еще немного, а потом встал и ушел из ресторана в кабак «Михалыч», демократичное, веселое заведение. Бармен набодяжил Марку пиво, внимательно выслушал и понял с полуслова.
Марк взбодрился, оглядел толпу танцующих девиц и, по-гусарски щелкнув каблуками, пригласил на медляк одну из них, самую хорошенькую. Хорошенькая девушка не отказала юбиляру, охотно с ним покружилась под какой-то «Фабричный» хит, а потом утащила в свою компанию, состоящую из полдюжины молоденьких и озорных подружек.
Вот те сразу прониклись как-то. Расцеловали Марка. Тост сказали. Выпили. Потом выслушали и посочувствовали. Марк расчувствовался и грохнул на девок все содержимое бумажника. И ни капельки не пожалел – посидели душевно!
Действительно, проще надо быть.
А на той хорошенькой Юльке Марк женился и прожил с ней двадцать пять лет. Плохо ли, хорошо, так и не понял. Конечно, хорошо, он ведь для Юльки – все делал, всё! У жены характер легкий, веселый, весенний, всё ей трын-трава. Это ужасно напрягало. Чего веселиться?
Семья начиналась с нищеты и отсутствия жилья. Ну не с мамой жить – мама сама по себе человек сложный, неудобоваримый. А тут еще Юлька прибавится. Начнется. Обидки и всё такое. Надо жить отдельно. Где? В квартире, желательно, собственной, а не съемной. Не хватало еще перед всякими хозяевами прогинаться. А на квартиру нужно зарабатывать, экономить на всем…
Понеслось, в общем.
Юлька зарабатывала немного, не помощница. Получит три копейки и радуется. Нет мяса, ну и ладно, картошки пожарит, огурец нарежет – вот и ужин. А Марку не нравилось, что ужин такой бледный. Он же мужик, вкалывает за троих, на квартиру зарабатывает. Ему мясо надо. Юлька улыбается, мол, мяса не на что купить. Марк заводится с полуоборота, ложками гремит. Что это за хозяйка, если извернуться не может, придумать что-нибудь? Он ведь изворачивается, крутится ужом. А она чего? Зачем замуж выходила – на диванчике полёживать и морду красить?
Скандал. Еще скандал. Юлька плачет, Марк курит.
Женщину нужно воспитывать. Ломать через колено, иначе распустится. Это отец покойный Марку говорил. Маму воспитал на совесть. Правда, мать, когда овдовела, не очень по папе горевала. Однажды ляпнула, что только жить начала, когда овдовела. Ну, мама, ну как так-то?
- Козел был папа твой! – говорит. - Последний! Ни рожи, ни кожи, а спеси полные штаны! Всю жизнь мне испоганил! И ты туда же! Чего Юльку доводишь? Взялся за гуж, не говори, что не дюж!
- Я работаю, как вол!
- И она работает, как вол! Лишь бы тебе угодить. Что ты козлишь, как папенька твой? Не больно-то воображай, не принц уэльский! Юлька – дурочка, цены себе не знает. А узнает, так бросит тебя, сморчка, и будет права!
Мать, прищурившись, смотрит на Марка – сигарета в пальцах зажата, хорошо, что не трубка, а то – вылитый Народный Вождь.
- И чего она в тебе нашла? Красивая девка, добрая. Нафига ты ей сдался?
Марк пылает от обиды:
- Ты бы не курила, мама! Дымишь, как паровоз! При отце такого не было!
- Я еще и пью, как верблюд, - парирует мать, - при папаше и такого не было.
Марк психует и хлопает дверью. Хорошо, что не стал с женой жить в её квартире. Они бы ему устроили небо в алмазах. Бабы… «Все бабы – дуры» - говорил отец. Марк ему сначала не верил: мама очень хорошая и много знает. На любой вопрос ответит. А вот отец чаще всего говорил, чтобы Марик отстал от него. И тут – здрасьте – мама – дура.
- Дура – это плохое слово, в садике Марина Владимировна за это в угол ставит.
- Марина Владимировна – дура, понял? – отец ласково потрепал Марика по затылку.
Марику понравилась отцовская ласка. Хотелось, чтобы он чаще это делал.
- Ага, понял. Дура.
Воспитание папино шло, как по маслу. Ну, папа многому учил. На рыбалке учил грамотно вываживать подлещика. Москвичонка водить. И чинить тоже учил: любишь кататься, люби и саночки возить. С пилой и дрелью управляться. По бутылкам стрелять.
И пней от отца доставалось – не без этого. За битые стекла в подъезде. За курение за школой. За то, что машину без спроса взял погонять с пацанами. За то, что дома не ночевал один раз – загулялся с ребятами. Последний раз отец бил его после выпускного. За пьяный вид. Марик не обижался – за дело получал. Корешам тоже доставалось от собственных отцов. Те, кому не доставалось, потом, в будущем, какими-то слюнявчиками вырастали. Их воспитывали матери. И ничего удивительного в этом не было – дуры ничему хорошему не научат.
Нет, Марик маму любил и даже жалел. Но с отцом был согласен – мужик в доме главный, и спорить с ним чревато. И поэтому Юльке спуску не давал, даже когда она не виновата была. С бабами нужно быть строгим. Это закон!
Юлька воспитывалась со скрипом. Но лет через семь с ней можно было уже управляться – вода и камень точит. Или, потому что мама умерла, и капать на мозги Юльке стало некому. Потихоньку наладилось с финансами, с жильем. Пресловутая квартира досталась от матери, и там Марк затеял серьезный ремонт. Машину купили хорошую. Продали мамину дачу, прибавили немного, купили дачу в красивом месте. Все хорошо. Порядок в делах. Юлька старалась быть образцовой супругой, не спорила и не возражала.
Правда, детей Марку так и не родила. И, главное, не парилась по этому поводу. Другие по монастырям, по врачам, по бабкам – этой все по барабану. Конечно, скандалы, разборки, интриги, расследования.
Марку было обидно, ну почему так… Почему у алкашни эти дети – как горох из стручка сыплются. А у него с Юлькой никого. А ведь так хотелось любить кого-то, своего собственного. На рыбалку ездить. Учить, разговаривать, воспитывать.
- Может, из детского дома возьмем ребеночка? – однажды предложила Юля.
Марк взорвался. Он чужого не хотел. Непонятно, что там в крови у чужих. Ему хотелось своего. Вот где грех, если хочется своего собственного ребенка? Вот он, вот жена. Вот сынок от него и жены. Продолжение рода. Корень жизни. Ну не хотелось из детского дома брать, правда.
- Лечиться надо, дура! Лечиться! – заорал.
- Со мной все нормально. Я показывала тебе анализы, - отвечала Юлька.
- Со мной плохо, да? Со мной? Что ты несешь, я тебя в кабаке встретил, в кабаке нормальных нет!
Потом было стыдно. На Марка находило иногда такое. Ну живут же люди без детей, и что? И чужих берут и живут. И любят их, как своих. И на Юльку зачем набросился? При чем здесь она? Свинка в детстве не у нее, у Марка была перенесена. Он ведь читал. Он ведь был предупрежден… При чем здесь кабак? А сам он там, что, картины художественные рассматривал? По себе выбирал. Понравилась ведь. Веселая. Что за гадство в нем иногда проскакивает?
Раздражение на Юльку обуревало. Раздражало в Юльке все. Прям зудело. Прям хотелось её оскорбить. Унизить. Обидеть. И когда в Юлькиных глазах плескались слезы – раздражение отпускало, гнев затихал, становилось тепло и хорошо. Мама назвала бы Марка маньяком и предложила полежать сыну в психушке. Но матери давно не было на свете, а Юлька была Марку не указ. Но ведь он любил ее, все, что он в свое жизни сделал – сделал только для нее. И ни разу ни на одну женщину не посмотрел. Ни разу нигде не загулял, не потратил семейных денег, не жмотился, все в семью, все для семьи. Ну да, характер у Марка сволочной, но ведь бросать мужа только из-за характера – это ведь сволочизм похлеще.
Почему она ушла? Почему она ушла к другому? Чем тот, другой, лучше его? Марк сжал кулаки – найдет, убьет гада!
Юбилея не было. Не для кого устраивать праздник. Ни матери, ни отца, ни жены, ни детей. Посторонних людей поить – такой глупости Марк давно уже не совершал. Он купил в магазине бытылку водки и банку разделанной селедки, отварил картошки и сел на кухне в гордом одиночестве. Картошка не доварилась, а селедка была пересоленной и невкусной. Вот и весь юбилей.
Душила ревность и обида на Юлю. Хоть бы поздравила. Да просто позвонила, не чужие ведь люди. Но жена не звонила. Наверное, вокруг этого, нового своего, прыгает.
- Эх, мама, была бы ты жива, обстоятельно бы приложила меня, чтобы дошло до тыквы моей, в чем я был не прав, - взвыл Марк, хоть и не очень пьяный был. Водка не утишала сердца, лишь больше раззадоривая тоску, окутавшую вдруг душу промозглым туманом.
Но мама не воскресала, не приходила, не снилась. И некому было сейчас сесть напротив Марка за стол, и некому было посмотреть ему в глаза – упрямо посмотреть, правдиво и даже зло. К горлу подкатила тошнота – а ты что думал, вечно молодым будешь? Бутылка водяры в одно лицо, и никаких проблем? Пятьдесят – не «шешнадцать»! В голове язвительно звучал мамин голос. Марк даже обрадовался. Почему мама, а не отец? Потому что. Потому что папа все таки… Мама была права.
Он поплелся в туалет, сунул два пальца в рот. Мерзкие ощущения, зато потом легче станет. Встал под теплые струи душа и заплакал. Плакал навзрыд, как не плакал с первого класса. Закрутил краны, закутался в Юлькин банный халат, сохранивший запах чистого Юлькиного тела, бухнулся на постель, обняв Юлькину подушку, пахнувшую Юлькиными духами. Почему-то, когда жена спала рядом, жила рядом, была, он не чувствовал, как она пахнет, не помнил даже голоса её. Даже цвета глаз не помнил – так бывает, когда близкий человек становится твоей тенью, твоим продолжением. Частью твоего. Когда теряешь часть своего, мир рушится.
Марк исступлённо набирал номера Юлькиных коллег, друзей и знакомых. Ирину, лучшую Юлину подружку, довел до белого каления, не обратив никакого внимания на Валеру, Иркиного мужа, набычившегося и сурового, готового защищать свою благоверную от любого, кто посягает на спокойствие любимой жены.
- Да беременная она! Беременная! Вот и уехала. Идиот! - закричала Ирина наконец. - Явно не от тебя, раз уехала.