Не родись красивой 2 - 12
Лёля рванулась в коридор и остановилась на полушаге .
— Мама?..
Слово сорвалось тихо, почти по-детски.
И всё, что она эти дни держала внутри — страх, усталость, бессонные ночи, тревогу за своих детей, за Кондрата, за чужих ребятишек, — всё разом дрогнуло, осыпалось, потеряло прежнюю крепость.
Она бросилась к Зое Семёновне, вцепилась в неё руками, прижалась лицом к материнскому плечу. От матери пахло дорогой, пылью, — и всё равно сквозь этот дорожный запах пробивалось родное: дом, чистые занавески, тёплая печка, детство, мирная жизнь, которая теперь казалась сном.
— Мама… Как ты здесь? Как ты меня отыскала?
Зоя Семёновна обняла её крепче. Ладони у неё скользили по Лёлиной спине — неловко, торопливо, с дрожью, будто она не гладила дочь, а проверяла: жива ли, цела ли.
— Да я весь день по городу маюсь, Оленька. Дома пусто. Кондрата нет. У соседей спросила — никто ничего конкретного не знает. Побежала в школу, там мне и сказали: ты здесь, в этом пункте… Господи, доченька, да на тебе лица нет.
Лёля отстранилась и попыталась улыбнуться. Улыбка едва тронула губы и тут же погасла.
— Ничего. Просто работа.
— Работа? — Зоя Семёновна покачала головой. — Да разве это работа? Ты вся высохла. Одни глаза остались.
Лёля будто только теперь опомнилась.
— Мама, а ты зачем приехала? Как ты бабушку оставила? Сейчас же нельзя ездить. Немец идёт. Ты одна… через всю дорогу…
Зоя Семёновна не ответила сразу.
Она опустила глаза.
И это молчание оказалось страшнее любых слов.
У Лёли внутри похолодело.
— Мама?..
— Не здесь, Оленька, — тихо сказала Зоя Семёновна. — Пойдём куда-нибудь.
Лёля молча повела её в свой маленький кабинет.
Комната встретила их духотой, запахом остывшего чая, бумаги и беды. На столе лежали списки детей, записки без адресов, карандаши, обломанные почти до основания. Рядом стояла кружка с тёмным холодным чаем, к которому Лёля так и не притронулась. У стены на отдельном столике сиротливо лежали вещи, оставшиеся без хозяев: маленькая шапочка, детский башмак, холщовая сумочка, кукла с оторванной рукой.
Зоя Семёновна опустилась на стул осторожно, по-стариковски. Горе этих дней будто прибавило ей лет.
Лёля закрыла дверь.
— Говори, мама.
Зоя Семёновна сложила руки на коленях. Пальцы её побелели.
— Бабушки нашей больше нет.
Лёля стояла перед ней и не понимала. Слышала каждое слово — и не могла соединить их в смысл.
— Как это… больше нет?
— Умерла она, доченька.
Воздух в кабинете вдруг стал густым, тяжёлым. Лёля не смогла вдохнуть .
За стеной заплакал ребёнок. Кто-то устало зашептал:
— Тише, маленький… ну тише…
Потом где-то хлопнула дверь, скрипнула половина, послышались быстрые шаги.
А Лёля всё смотрела на мать, будто ждала, что та сейчас скажет: нет, ошиблась, не так поняла, не о том сказала.
— Нет, — произнесла Лёля. — Нет, мама.
— Она давно слабела, Оленька. Сердце у неё шалило. А тут война… новости одна другой страшнее. Она всё слушала, всё спрашивала. Потом приступ. Я врача привела. Делали, что могли. Не спасли.
Лёля медленно опустилась на стул, словно у неё разом отнялись силы.
— А я… я ничего не знала.
— Я телеграмму дала.
— Не было телеграммы.
— Я ждала тебя. Думала, приедешь. Потом поняла: значит, не дошло. Или с тобой что-то. Вот и поехала.
Лёля закрыла лицо ладонями.
И сразу увидела бабушку — живую, сухонькую, маленькую, в старой кофте возле окна. У неё были светлые, выцветшие от прожитых лет глаза и тонкие пальцы, которыми она так бережно держала Машу за ладошку, будто боялась спугнуть счастье. Она помнила, как бабушка радовалась Пете, как долго смотрела на него, улыбалась и повторяла:
— Привези их летом, Лёлечка. Хоть ненадолго привези. Пока глаза ещё видят.
Лёля обещала.
Тогда это казалось таким простым: лето придёт, дела улягутся, дети приедут, бабушка посидит, погладит Машу по голове, спросит Петю про учёбу.
В мирное время обещания даются легко.
— Она ждала Петю и Машу, — глухо сказала Лёля. — Я ведь обещала. Говорила: привезу. Она всё спрашивала, правда?
Зоя Семёновна заплакала тихо, беззвучно.
— Спрашивала.
Лёля подняла глаза.
— Она меня звала?
Мать отвернулась.
Лёля сжала пальцы .
— Звала, — сказала она сама.
— Оленька…
— Не надо. Я поняла.
Она не стала кричать. Не бросилась на стол, не застонала, не разрыдалась в голос. Только побледнела так, будто из неё вышла вся кровь. А горе вошло в неё без шума.
Ему уже некуда было вместиться. Внутри и так всё было занято страхом: за детей в Верхнем Логе, за Кондрата, о котором не было вестей, за Никольск, над которым гудели самолёты, за чужих сирот, которых она принимала, кормила, укладывала спать, записывала по фамилиям, а иногда и без фамилий.
И теперь новая боль просто легла поверх прежней — тяжёлым камнем, без места, без воздуха, без слёз.
Зоя Семёновна поднялась и обняла дочь.
— Нельзя тебе одной всё это нести.
Лёля глухо усмехнулась.
— А кому нести, мама?
Она вдруг резко подняла голову, будто вспомнила главное.
— Дети.
Зоя Семёновна сразу перестала плакать.
— Где они?
— В Верхнем Логе. У родителей. Там Николай с Ольгой, их малыши… и Петя с Машей. Их надо забирать. Срочно.
— Значит, поедем, — сказала Зоя Семёновна. — Я за этим и приехала. За тобой. За детьми.
Лёля посмотрела на мать, и в её измученном лице впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Мама… как хорошо, что ты приехала. Я уже не знала, куда рваться. Кондрата нет. Я ему записку оставила, ждала, а он не появляется. Немцы всё ближе. Никольск бомбят. Детей привозят без конца — голодных, больных, перепуганных. Я здесь нужна каждую минуту. А там мои…
Она осеклась. Голос не выдержал. Лёля отвернулась, прижала пальцы к губам — и впервые за много дней позволила себе быть слабой, быть дочерью рядом с матерью.
Зоя Семёновна удержала её за плечи — крепко, почти властно, как держат человека на краю.
— Поезжай, Оля. Забирай их.
Лёля вскинула на неё глаза.
— А пункт? Я не могу просто уйти.
— Сможешь. Чужих спасаешь, а своих детей кто тебе спасёт?
Лёля отвела взгляд к двери.
За ней шумела, дышала, стонала чужая детская беда. Там кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то звал мать во сне, кто-то просил воды.
— Они тоже не чужие, мама, — глухо сказала она. — У каждого из них где-то есть мать. Или была.
— Знаю, — ответила Зоя Семёновна. — Только Петя и Маша — твои.
Лёля будто получила удар в сердце.
Она зажмурилась. Слёзы выступили сразу — горячие, неожиданные, настоящие. Не те сухие, злые, что подступали в бессонные ночи и тут же высыхали, а живые, беспомощные, материнские. Она поспешно провела ладонью по щекам, словно это была слабость, которую нельзя никому показывать.
Зоя Семёновна ничего не сказала.
С улицы донёсся протяжный паровозный гудок. Звук вполз в кабинет, дрогнул в оконных стёклах и повис в воздухе.
Лёля вздрогнула.
— Слышишь? — прошептала она. — Опять эшелон. Жди пополнения.
Зоя Семёновна медленно перекрестилась.
— Господи… сколько же их везут?
— Всё больше, — ответила Лёля. — Каждый день больше.
— И всё равно ты поедешь.
Лёля поднялась.
Сначала она сделала шаг к столу, потом обратно к двери, потом опять повернулась. В ней уже работала прежняя собранность — нервная, быстрая, деловая. Так она принимала решения: не сидя, не плача, а двигаясь, будто сама ходьба помогала разложить беду по полкам.
— Нужно попасть в Верхний Лог, — заговорила она быстро. — Забрать Петю и Машу. Ольгу тоже нельзя оставлять — с Ваней и Марусей она одна не выберется. Маманю с отцом тоже надо уговаривать поехать.
Она остановилась.
— Только они не поедут. Дом не бросят. Корова, огород, дрова… Для них это не вещи, мама. Это жизнь.
— Значит, поговоришь. Попытаешься.
— Потом всех к тебе? В Ельск?
— Ко мне.
— Там ведь места нет.
— Места мало, — спокойно сказала Зоя Семёновна. — И всё равно поместимся. Ляжем на полу, подвинем сундук, стол к стене оттащим. Детей уложим, взрослые как-нибудь. Теснота не страшна, Оля.
Лёля замолчала.
Она смотрела на мать — запылённую, измученную дорогой, осунувшуюся, — и вдруг почувствовала не покой, нет, покоя быть не могло, а направление. До этой минуты её тревога билась в груди слепо, как птица в запертой комнате. Теперь у этой тревоги появилась дверь.
Ехать.
В дверь резко постучали.
— Ольга Ивановна! — послышался встревоженный голос. — Там у девочки жар сильный!
Лёля на мгновение закрыла глаза. Только на одно мгновение.
Когда она открыла их, лицо её снова стало деловым и строгим.
— Сейчас иду.
Зоя Семёновна поднялась следом.
— Я с тобой.
— Мама, ты с дороги. Ты едва на ногах стоишь.
— Ничего. Я мать. А мать умеет стоять, когда ребёнку плохо.
Лёля посмотрела на неё — и вдруг сама выпрямилась. В этом усталом, постаревшем, потемневшем от горя лице была такая простая, несгибаемая сила, что спорить с ней оказалось невозможно.
— Пойдём.
Они вошли в зал вместе. Зоя Семёновна остановилась у порога.
На миг даже она, женщина крепкая, многое видевшая и пережившая, не смогла шагнуть дальше.
Перед ней лежала беда — на полу, на тюфяках, на серых одеялах, в маленьких худых телах. Дети спали рядами, кто в в одном платьице, кто прямо в сбитых башмачках. Из-под одеял торчали тонкие руки. На чьих-то губах засохла корочка, чьи-то ресницы дрожали, кто-то сквозь сон шептал одно и то же:
— Мама…
Зоя Семёновна прижала ладонь к груди.
— Господи милостивый… Да сколько же их тут…
— Прибывают и прибывают, — тихо сказала Лёля.
У стены сидел совсем маленький мальчик. Плечи у него мелко вздрагивали, а по щекам текли слёзы.
Зоя Семёновна опустилась перед ним на корточки.
— Ну что, мой хороший? Давай слёзки вытрим.
Мальчик испуганно посмотрел на неё и кивнул.
— Сейчас найдём платочек. Не бойся. Мы здесь.
Лёля увидела это — как мать, ещё не успев снять дорожную усталость, уже наклонилась к чужому ребёнку так же, как наклонилась бы к родному, — и сердце у неё сжалось по-новому. Не только от боли. От тепла тоже.
Мама приехала и была рядом.И часть тяжести, пусть самую малую, уже можно было нести не одной.
Лёля подошла к больной девочке.
Та лежала на узком тюфяке, вся красная, горячая, с пересохшими губами. Лёля приложила ладонь к её лбу и тут же нахмурилась.
— Воды. Чистую тряпку намочите и на лоб. И место на кровати найдите, нельзя ей на полу с таким жаром.
Она говорила быстро, чётко, без дрожи.
Страх не исчез. Он стоял рядом, как тёмная тень у плеча. Но над страхом уже созрело решение — твёрдое, ясное, почти спасительное.
Удержать порядок. Ночью написать списки, дать распоряжения. А завтра попасть в Верхний Лог.
Лёля смочила тряпку, осторожно провела ею по горячему лицу девочки.
— Тише, маленькая. Потерпи. Сейчас легче станет.
Девочка с трудом открыла глаза. Взгляд у неё был мутный, воспалённый, блуждающий.
— Мама?.. — едва слышно спросила она.
У Лёли дрогнуло лицо.
— Нет, родная, — сказала она тихо. — Не мама. Но я с тобой.
И, произнеся это, Лёля вдруг поняла, что именно эти слова должна обязательно сказать Пете и Маше. «Я с вами. Я рядом».
Для ребёнка это и есть спасение.
Утром Лёля спешила в РОНО. Она шла почти бегом. Не потому, что были силы. Сил как раз не осталось: ноги после бессонных суток плохо слушались, под коленями была слабость, голова гудела. Но внутри уже созрело решение, и оно гнало её вперёд сильнее усталости.
Зоя Семёновна осталась в пункте. Она с утра туго завязала платок, засучила рукава и сказала так просто, будто всю жизнь работала среди этих измученных ребятишек:
— Ступай. Я тут пригожусь. Воды поднесу, малышей подержу, кому надо — помогу.
Лёля задержалась у двери.
— Мама…
— Не стой, Оля. Пока ты на меня смотришь, время уходит. Беги.
В РОНО стоял тот же тревожный, сдавленный воздух, что был во всём городе. Кабинеты были переполнены голосами, бумагами, чужими требованиями. Люди говорили громко, резко, перебивая друг друга: спокойная речь в эти дни уже ничего не пробивала. На столах лежали пачки документов, списки, распоряжения, справки, заявки — бумажные следы огромной беды.
Надежда Михайловна сидела за столом, склонившись над какими-то ведомостями. Лицо у неё было серое от усталости, веки припухли, волосы выбились из-под заколок.
— Машину? — переспросила она, не сразу подняв голову. — Нет машины, Ольга Ивановна.
Лёля подошла ближе.
— Мне нужно в Верхний Лог.
— Всем куда-нибудь нужно.
— Там дети.
— У всех дети.
— Там мои, — сказала Лёля, и голос её стал твёрже. — Петя и Маша. И Ольга с двумя малышами. Вы сами знаете, что происходит. Никольск уже бомбят.
Надежда Михайловна устало провела рукой по лбу.
— Знаю. Потому и говорю: машины нет.
— Я вас умоляю: найдите. Пожалуйста.
Женщина наконец подняла на неё глаза. В этих глазах не было равнодушия — только изнеможение человека, которого целыми днями рвали на части.
— Где, Ольга Ивановна? Под столом? В шкафу? Все машины расписаны. Одни на станции, другие на подвозе, третьи на эвакуации. Горючее выдают по разрешению. Водители сутками не спят.
Лёля стояла перед столом. Она понимала всё. Про горючее. Про машины. Про станцию. Про то, что каждый просит не от хорошей жизни. Понимала — и всё равно не могла отступить.
— Надежда Михайловна, — сказала она тише.
И этот тихий голос вдруг прозвучал сильнее крика.
— Я принимаю детей с эшелонов день и ночь. Я вижу, что бывает, когда не успевают. Вижу детей, которых вырвали из дома слишком поздно. Вижу тех, кто приехал без матерей, без документов, без имени — только с биркой на нитке. Я знаю цену одному потерянному дню.
Надежда Михайловна молчала.
Лёля наклонилась к столу, будто боялась, что если выпрямится, то упадёт.
— Я не прошу отдыха. Не прошу пайка. Не прошу для себя ничего. Дайте мне несколько часов дороги. Там четверо маленьких детей. Моя дочь там. Мой сын там. Если я сегодня до них не доберусь, завтра может оказаться поздно.
Продолжение.