НАЧАЛО РАССКАЗА:
Несколько дней после ухода Елены Роман провёл как в бреду. Он заперся в мастерской, никому не открывал и не отвечал на телефонные звонки, игнорируя требования немедленно открыть дверь. Никто не знал, чем он питался всё это время и питался ли вообще. Когда он наконец открыл дверь Татьяне, та испуганно отшатнулась. Он выглядел ужасно: осунувшийся, бледный, с запавшими глазами, и одежда висела на нём, словно на вешалке.
Татьяна выхаживала его, успокаивала как могла, но вернуть людям прежнего, привычного Романа у неё не получилось. Он перестал писать. Совсем. Отказался от всех контрактов, разорвал договорённости с издательствами. Позвонил перепуганным, окончательно сбитым с толку родителям, попросил у них прощения, а потом окончил какие-то курсы подготовки и улетел за несколько тысяч километров от Москвы — работать помощником егеря в невообразимую таёжную глухомань, туда, где его никто не знал и где можно было спрятаться от всего мира.
— Ну, это же Барков, — пожимали плечами те, кто знал его раньше. — Всегда был немного с причудами, а тут и вовсе с катушек съехал.
Он и в самом деле поселился на далёком таёжном кордоне и принялся глушить в себе всё живое, дорогое и привычное. А то, что не удавалось придавить тяжёлой, изматывающей физической работой, он пытался заглушить выпивкой, охотно принимая приглашения заезжих охотников и рыбаков, которые частенько наведывались на кордон. Свои мысли он доверял только егерским собакам — тихонько нашёптывал им в пушистые морды свою боль и тоску, зная, что они никому не расскажут. И вот после очередного «праздника жизни», как Роман иронично называл про себя свои беспробудные загулы, он чуть не захлебнулся в луже, в которую упал лицом. Хотя, может быть, это был бы не самый плохой исход. Всё равно он уже пропащий человек, от которого отвернулась удача. Вон даже начал теряться в пространстве и времени, путая дни и часы.
— Ау! — вдруг донеслось до Романа откуда-то сбоку.
Он замер на месте, внимательно прислушался, а потом, не раздумывая, ломанулся прямо через кусты, раздирая лицо ветками.
— Ой, ну слава богу, а то я уже начала бояться, что придётся заночевать в вашем лесу, — раздался голос уже совсем рядом.
— Вы чего тут шляетесь? — буркнул он недовольно, выходя на небольшую поляну и разглядывая самое необычное создание, которое только можно встретить в лесной чаще.
Это была женщина средних лет, хотя пытаться определить возраст дам этой национальности — занятие неблагодарное. Перед ним стояла цыганка — одетая довольно современно, без излишней пестроты и театральщины, и всё же вполне узнаваемая. Но даже если бы ниже шеи на ней был просто картофельный мешок, всё равно в ней безошибочно угадывалась цыганка. Тёмные волосы, стянутые в тугой узел, ярко-синий платок, повязанный хитроумным способом, и большие серьги, которые подрагивали при каждом движении. Что ещё нужно, чтобы испуганно шарахнуться в сторону, судорожно прижимая к себе сумку? Роман подавил в себе это недостойное желание и сделал несколько шагов навстречу, а потом протянул руку.
— Давайте-ка я вам помогу выбраться отсюда.
— Я не шляюсь, милок. Я иду, гуляю, воздухом дышу. Просто немного сбилась с дороги, видно, в сторону ушла от вашей туристической тропы, — спокойно пояснила колоритная дама, охотно хватаясь за протянутую руку.
— «Немного сбилась»? — поразился Роман. — Ну вы даёте. Да вы же километров пять лишних в сторону отмахали, причём в самую глушь. Как вы вообще такое расстояние пешком одолели?
— Ну ты даёшь, милый. Я же цыганка, к тому же потомственная гадалка. Нам расстояние нипочём, и мы никогда не теряем настоящей дороги, — усмехнулась женщина, и Роман заметил, что она довольно приметная, смуглой, резко очерченной красотой.
— Ну, оно и видно, — иронично буркнул Роман, пряча усмешку. — Ладно, пойдёмте, передохнёте у нас на кордоне, это совсем рядом, а потом я вас в посёлок на машине отвезу. Ну, когда смогу за руль сесть.
Он отвернулся и, стараясь сделать это незаметно, смущённо кашлянул в сторону.
— Пьёшь ты, — вдруг заявила цыганка, глядя ему даже не в глаза, а куда-то в голову, словно в самый мозг, и видя все — даже самые потаённые — мысли и тайны. — Ненавидишь водку и себя самого, и всё равно пьёшь. Тоскуешь, только сам не знаешь по кому. Хотя думаешь, что знаешь, но ошибаешься. Слепой ты, как новорождённый щенок, а счастье твоё совсем рядом, только руку протянуть.
— Бред какой-то. Да что вы вообще можете знать? — вдруг крикнул Роман, чувствуя, как по плечам и спине, щекоча и покалывая, бегут мурашки — то ли от холода, то ли от её слов.
— А ты расскажи мне, пока идём, — неожиданно предложила тётка. — Знаешь, с одними собаками разговаривать — так и в самом деле рехнуться можно. А я послушаю, может, и пригодится что.
Он вдруг почувствовал, как глазам стало горячо, сердито отёр их и, сам не понимая зачем, рассказал ей всё — с самого начала, не утаивая ничего. Потом, вернувшись на кордон, он долго сидел на своём старом диване и изумлённо пытался понять, зачем вообще вот так взял и вывернулся наизнанку перед совершенно незнакомой тёткой, к тому же довольно подозрительной со всеми этими её цыганскими штучками. И почему ему вдруг стало одновременно и тревожно, и радостно от её слов про счастье, которое совсем рядом.
— Ну, так я и знала. Несмышлёныш слепошарый, вот ты кто. Не можешь без подсказок. А ну-ка тихо.
Цыганка словно соткалась из воздуха, возникнув рядом с ним, тихонько пихнула его плечом, а потом быстрым, ловким движением положила тёплую ладонь на его лоб.
— А пока ты в себя приходишь, давай-ка я тебе, дружок, одну историю расскажу. Очень на твою похожа, знаешь ли.
— Ну конечно, как же без цыганских баек, — язвительно протянул Роман, но послушно вытянулся на диване и тут же блаженно прикрыл глаза.
Головная боль, которая всегда накрывала его с похмелья, а потом грызла ещё несколько дней, вдруг исчезла словно по волшебству, а голова стала непривычно пустой, словно вычищенной изнутри до скрипа. Он удивлённо охнул, но вместо того, чтобы поблагодарить, из вредности продолжил ворчать:
— Сейчас, наверное, расскажете мне душеспасительную сказку о том, как прекрасная цыганка спасла непутёвого несчастного алкаша. Угадал?
— Без прекрасной цыганки в моей истории не обойдётся. И непутёвый, и несчастный там будут. Но совсем не чета тебе. Да и в остальном тебе до него — как до Луны пешком, — язвительно поддела цыганка. — А всё же послушай, тебе всё равно пока полежать надо, никуда не денешься.
Голос женщины вдруг понизился, чуть заметно задрожал, словно обволакивая невольного слушателя со всех сторон. Роман ещё раз упрямо моргнул, а потом послушно прикрыл глаза и провалился в рассказ.
Алексей Городецкий родился во второй половине XIX века. Он был последним отпрыском благородного дворянского рода. Правда, род давно разорился до такой степени, что фамилия и память о славных предках остались главным богатством, доставшимся Алексею в наследство. Кроме этого, он владел маленькой усадьбой и старым домом с вереницей комнат и огромным бальным залом, занимавшим половину всей площади. Стены были увешаны старинными портретами мужчин в парадных военных мундирах с орденами и аксельбантами и женщин в роскошных вечерних платьях с высокими пышными причёсками. Предки у Алексея были сколь славные, столь и красивые — даже со скидкой на привычное художественное приукрашивание. На давно исчезнувших лицах застыли лёгкие ироничные улыбки, а глаза семейных красавиц смотрели на мир с поволокой и осознанием своей власти над мужскими сердцами.
Разглядывая семейные портреты, последний отпрыск рода Городецких не мог не видеть, что очень похож на своих пращуров. Вон у деда — по материнской линии, между прочим, носившего титул ни много ни мало князя — точно такие же тёмные волосы, крупные, чёткие, словно прорисованные черты, которые в детях стали чуть мягче и изящнее благодаря вон той женщине с соседнего портрета — Алексеевой бабушке, первой красавице своего времени.
Высокие узкие окна дома выходили в парк, который когда-то поражал всю губернию пышностью клумб, ухоженностью газонов и небывалой по тем временам роскошью — скульптурами древнегреческих богов и богинь из белого мрамора. Ныне от былого великолепия остались лишь засыпанная листвой трава, проросшие всё той же травой гравийные дорожки, грустно скрипящие под ногами, и пара каменных вазонов. Впрочем, ещё осталась одна скульптура. В мифологии Алексей силён не был, и кого именно из божественного пантеона изображала женская фигура из потемневшего и пожелтевшего мрамора, он доподлинно не знал, но с юных лет был романтично влюблён в этот образ. Тонкие, классически правильные черты, плавные, совершенные по форме изгибы, прикрытые тканью, и, главное, вьющиеся волнами волосы, которые с удивительным мастерством были когда-то вырезаны неизвестным талантливым скульптором. Всё это буквально заворожило впечатлительного мальчика. Алёша часами сидел у подножия скульптуры и наблюдал сквозь ресницы за игрой света на её мраморной поверхности. И почему-то ему казалось, что, несмотря на грязновато-белый цвет мрамора, волосы у его прекрасной молчаливой незнакомки обязательно тёмные, почти чёрные, как и должно быть у девушки сказочной красоты.
С лёгкой руки кого-то из обитателей имения мраморную девушку прозвали Лёшенькиной невестой. Он ничуть не обижался на такое прозвище. Наоборот, эта привязанность к необычному объекту приятно щекотала его романтичное воображение. Алексей казался себе этаким безнадёжно влюблённым рыцарем, тоскующим по прекрасной даме, чья душа заточена в холодный мёртвый мрамор. Над ним по-доброму посмеивались, справедливо полагая, что эта безобидная блажь выветрится сама собой с возрастом. Матушка, периодически выходя из своей привычной меланхолии, даже ругала сына за глупые мысли, обзывала статую идолищем и грозилась отдать распоряжение, чтобы её разбили. Но маменькиного запала хватало ненадолго, и она снова погружалась в воспоминания о былых временах, когда сама была молода и прекрасна в своих драгоценностях, а вокруг вились толпы поклонников, устраивались званые вечера и шумные балы.
Грёзы Алексея поддерживала и понимала лишь одна душа — девочка-ровесница по имени Настенька, дочь управляющего их имением. Настя приходила в парк, садилась поодаль на скамейку и восторженно, затаив дыхание, слушала, как он читает стихи и произносит пышные признания в адрес своего необычного объекта обожания. На особенно возвышенных строках Настенька иногда не удерживалась и начинала тихонько хлопать в ладоши, но быстро конфузилась, смущённо опускала глаза, смотрела на Алексея восторженным взглядом, а потом незаметно исчезала, явно не желая ему мешать. Таяла словно облачко, дымка из цветочной пыльцы, капельки росы под первыми лучами утреннего солнца.
За многие годы, проведённые в имении, Алексей привык к Насте, как привыкают к нужным, по-особенному дорогим вещам, предметам и людям. Если кто-то или что-то из них исчезает, это не станет трагедией. Но с ними так удобно, уютно и хорошо. Настенька стала для Алексея, в сущности совершенно одинокого юноши, настоящим другом — пусть молчаливым и меланхоличным, зато сам он буквально фонтанировал идеями, действиями и словами. И Настя была для него идеальным компаньоном, вернее, благодарным и безотказным слушателем, который никогда не перебивал и не спорил.
Отец Алексея, доведя разорение семейства до логического конца, рано покинул этот мир, оставив после себя десятилетнего сына, слабую здоровьем жену и огромные долги, которые пришлось выплачивать долгие годы. После их погашения вдова с сыном окончательно поселились в фамильном доме, окружённом старым запущенным парком. Подросшего Лёшу, не проявлявшего особого рвения в науках, отдали в военную службу — как это было принято в их роду. Настя, к тому времени превратившаяся в миловидную девушку, по-прежнему скромную и тихую, разумеется, прибежала провожать того, кто для неё самой тоже был единственным другом её довольно безрадостного детства и юности. Разумеется, она и в мыслях не допускала, что они могут быть ровней. Алексей такой красивый, умный, образованный, да просто прекрасный — как он говорит по-французски и по-английски, а как он танцует! Она видела это мельком в окно на одном из балов у губернатора и, право, чуть не умерла от гордости за него. А как ему идёт военный мундир, как великолепен Лёша в седле! Недаром он с детства столько ездил верхом на всех подряд лошадях имения. И потом, пусть Городецкие давно разорены, и в доме давно заведены демократичные порядки, но они по-прежнему дворяне — благородные, гордые и недостижимые. А она — дочь бывшего крепостного, пусть оказавшегося довольно хватким и предприимчивым человеком, сумевшим подняться аж до управляющего дворянской усадьбой. Правда, папенька говорит, что невелика честь, и при желании он мог бы запросто выкупить эту усадьбу у господ, но это же просто ужасно. Нет, она не допустит этого. Она добьётся, чтобы отец честно вёл дела Городецких и чтобы матушка Алексея по-прежнему жила в старом доме со стенами, увешанными портретами. И чтобы Лёше, то есть Алексею Дмитриевичу, было куда возвращаться. Да, с сегодняшнего дня она раз и навсегда запретит себе называть его Лёшей и даже Алексеем. Отныне он — Алексей Дмитриевич, и точка. Она приложит все усилия и всё своё влияние на отца, чтобы всё осталось по-прежнему. И возможно, он когда-нибудь вернётся в дом своего детства, к матушке, к своей любимой статуе. И тогда она, Настя, сможет увидеть его хотя бы ненадолго.
Алексей попрощался со всеми обитателями усадьбы, и его искренняя радость при отъезде острой болью полоснула по Настенькиному сердцу. Впрочем, эта скрытая, отчаянная боль от разлуки осталась никем не замеченной. Алексей звонко чмокнул подружку юности в щёку, пожал ей руку и уехал в далёкую столицу — сам не свой от счастья, что наконец-то бросается в новую жизнь, бурлящую радостями и опасностями.
Продолжение :