Тяжёлую, просто неподъёмную голову что-то приятно охлаждало, не позволяя всколыхнуться той противной, муторной мути, что засела где-то глубоко внутри. Однако чем дольше длилось это состояние неподвижности, тем сложнее становилось ему поддаваться. Лёгкий холодок постепенно набирал остроту, становился всё резче, леденел и в конце концов ткнул прямо в висок — так, что кожа на этом месте словно онемела. В тот же миг заныли шея, плечо и правая рука. Он пошевелился, стараясь не обращать внимания на мутную пелену, которая тотчас ожила внутри, и, осторожно приоткрыв глаза, несколько раз моргнул, ничего не понял и с трудом поднял голову.
«Господи, и где же это я?» — с трудом ворохнулась в голове мысль. Да какое там «ворохнулась» — она тяжело и медленно заворочалась, словно вместо слов в черепной коробке лежали булыжники с острыми гранями. Собрав остатки сил, он сел, привалившись спиной к чему-то очень твёрдому и, что важнее, устойчивому, потому что весь остальной мир вокруг отчаянно раскачивался и прыгал. Обхватив голову руками, он прикрыл глаза.
Как часто в литературе и кино встречается один и тот же сюжетный ход: герой приходит в себя в незнакомом месте и ничего не помнит — ни как его зовут, ни где находится, ни как сюда попал. И это обычно подаётся как страшная трагедия. Вот в его конкретном случае, честное слово, такой расклад был бы отличным выходом. Было бы здорово просто взять и обнулиться, но он, к огромному сожалению, отлично знал, кто он такой. Его звали Роман Барков. Москвич, выпускник академии, художник, душа компании, любящий и любимый сын, и, как когда-то совершенно искренне отзывались знакомые, просто отличный парень. Впрочем, всё перечисленное, кроме фамилии, имени и возраста, осталось в прошлом, которое, как известно, не возвращается.
Как он здесь оказался — тоже не загадка. Он прекрасно помнил весёлую компанию городских рыбаков-охотников, которые накануне вечером нагрянули на егерский кордон, переполошили собак и до полусмерти разозлили местного егеря Степаныча. Да, так сильно, что тот выставил непрошеных гостей вон, дав им в сопровождение того, кого было не жалко, — то есть его, Романа, своего помощника. Правда, Степаныч называл его без особого уважения: «недопомощник», «недоегерь», а в общем и целом — сплошное недоразумение. Но Степаныч вообще не отличался особым умом и вежливостью, и Роман давно уже не обращал внимания на своего так называемого начальника. Что этот старый ворчливый пень мог ему сделать — всего-навсего младшему егерю заповедника? Сошлёт в лес в качестве наказания? Очень смешно.
Оставался лишь последний вопрос: где он? Потому что все остальные отпадали сами собой. Вчерашний кутёж закономерно закончился большой пьянкой. Он заснул, видимо, прямо там, где и свалился: головой в луже, неловко подвернув под себя руку. А замечательные новые приятели, которые вчера с таким азартом жали ему руку, клялись в вечной дружбе и пили на брудершафт, его попросту бросили. Но где именно это произошло?
Роман глубоко вздохнул и, шатаясь, поднялся на ноги. В нескольких шагах от него с могучим рокотом несла свои ледяные потоки полноводная горная река. По берегам, насколько хватало обзора, высились сосны, которые упрямо взбирались по склонам и сдавались лишь там, где на поверхность выходила скальная порода. Убегая всё выше — над рекой, над лесом и надо всем миром — вставали горы, выше и древнее которых было только небо. Роман вздохнул при виде неизменно поражавшей его картины и пригляделся повнимательнее. Что ж, кажется, он понял, куда конкретно его занесло. От егерского кордона далековато — не меньше трёх часов ходу, но, откровенно говоря, это даже к лучшему. Пока он будет добираться, похмелье, глядишь, и отпустит, в голове прояснится, и, главное, выветрится этот ужасный, мерзкий запах человека, который махнул на себя рукой. И тогда, возможно, собаки перестанут чихать, обнюхивая его, а Степаныч не начнёт сразу ворчать про молодых идиотов, которые губят свою жизнь. Хотя, ну его, к чёрту. В конце концов, не так уж и стыдно будет, и не так муторно на душе.
Роман подошёл к реке, зачерпнул пригоршней ледяной воды и с наслаждением плеснул её в лицо. Но, поднеся к лицу очередную порцию, замер. В кристально чистой воде отразилась всклокоченная голова с выпученными глазами и перекошенным ртом. Какой ужас! Он отбросил воду прочь, словно вместе с ней надеялся избавиться от только что увиденного лица. Затем провёл мокрыми пальцами по волосам, расчесал их, пригладил и уверенно зашагал через лес, привычно думая о своём прошлом — не желая этого и мучаясь, но всё равно делая это снова и снова, подобно человеку, который, замирая от боли, зачем-то трогает больной зуб. Мысли сами собой потекли назад, в ту жизнь, которая теперь казалась чужой и невероятно далёкой.
Два года назад Роман Барков был бесконечно далёк от своей нынешней жизни. Он вообще обитал словно на другой планете, а те ландшафты, что теперь окружали его повсюду, видел только по телевизору. Он родился в образованной, благополучной семье, где жизнь строилась на любви, уважении и безграничном доверии друг к другу. Когда обожаемое чадо заявило, что хочет стать художником, у родителей не возникло ни тени сомнений. Тем более что Роман — лучший ученик художественной школы, лауреат нескольких детских и юношеских конкурсов — был, безусловно, одарён в выбранной области.
Он окончил школу и поступил в художественную академию. Рисовал он с упоением, с полной отдачей, с тем самым чувством, которое называют вдохновением. Впрочем, всё в своей жизни он делал на полную катушку. Дружил так, что всем было понятно: если потребуется, он и правда, не задумываясь, снимет с себя последнюю рубашку. Хохотал в кинотеатре настолько заразительно, что соседи по залу начинали смеяться, словно дети. Даже ел с таким аппетитом, что любому оказавшемуся рядом хотелось немедленно попробовать то же самое, что с таким смаком и так красиво уплетал Барков. Он всегда и во всём был таким решительным и безудержным.
И всё же перед самым окончанием академии Роман отчебучил нечто такое, что было несуразным даже для него. За несколько дней до защиты дипломных работ он вдруг решил, что всё приготовленное к этому случаю — бездарная мазня, и за пару минут уничтожил результаты почти годового труда. «Глупо, плоско, бездарно и совершенно неинтересно!» — орал он на перепуганных родных и друзей. «Чем тащить эту мазню на защиту, лучше я вообще туда не пойду!»
И тут он замер, увидев в окне светловолосую девушку, проходившую по двору. Они были знакомы всю свою жизнь, росли в одном доме, ходили в один детский сад, а потом — в параллельные классы одной школы. Роман без зазрения совести списывал у Тани домашние задания, с упоением врал ей о своих приключениях и без малейших сомнений доверял самые сокровенные секреты.
— Танька, вот ты мне и нужна! Выручай! — Он схватил девушку за руку и усадил в кресло. — Мне нужно нарисовать портрет для диплома, понимаешь? Вот это всё — мазня. — Он небрежно махнул рукой в сторону своих разжалованных работ. — Никуда это не годится. Мне срочно нужно что-то лёгкое, вдохновляющее, настоящее. Понимаешь? А что может быть более настоящим и красивым, чем любящая женщина? Танька, ты же меня любишь. — Он шутливо сдвинул брови. — Ну, в общем, изобрази что-нибудь этакое. Ну, вот прямо так. — Он вдруг остановился, вгляделся в девушку и озадаченно приумолк. — Слушай, Танька, я никогда раньше не замечал, какое у тебя интересное лицо. Да, ладно, короче, сиди и не двигайся.
Он тряхнул головой, улыбнулся своей привычной улыбкой и яростно засопел над мольбертом.
— Танька, ты меня просто спасла! — кричал он подружке. — Знаешь, что сказали члены экзаменационной комиссии о твоём, то есть о моём… ну, короче, о портрете, который я с тебя написал? «Зрелая, глубокая работа, наполненная серьёзным эмоциональным содержанием». О как! Значит, я молодец, к тому же зрелый и эмоционально полный.
— Конечно, Рома, ты молодец, как всегда, — смеялась девушка.
А потом он встретил Елену.
Елена родилась и выросла в маленьком захудалом местечке — посёлке, который изо всех сил пытался притворяться городком. Жили здесь по раз и навсегда заведённому порядку: встречали Новый год, объедаясь майонезными салатами; по две недели сидели без воды из-за перемерзающего из года в год водопровода; потом радовались весне, отдирая от старых окон клейкие ленточки. А позже радоваться становилось некогда, потому что нужно было сажать картошку и возиться в огородах, а потом всё лето полоть, поливать, окучивать, собирать урожай и закатывать его в банки. Собственно, по наблюдениям Елены, именно этому была посвящена половина жизни всех знакомых женщин. Спустив заготовки на зиму в погреба, жители городка отправляли детей в школы и начинали ждать Новый год. Вот и всё.
Для Елены родной город был чем-то вроде болота, которое неумолимо затягивало её с каждым годом всё глубже и глубже. Чем старше она становилась, тем острее понимала: здесь нет и никогда не будет того, что ей нужно. Ни интересной работы. Ни настоящей культуры. Ни людей, с которыми можно говорить на одном языке.
— Как у нас хорошо! — время от времени восклицала мама. — Воздух, зелень, солнце круглый год. А что ещё человеку нужно для счастья?
Елена тактично молчала, но очень рано начала понимать, что лично ей для счастья требуется нечто совершенно иное. Для начала было бы неплохо родиться в другом месте и в другой семье. Нет, она не была законченной негодяйкой. Родителей она любила и даже немного уважала — хотя бы потому, что они явно постарались, передав дочери необычные для здешних мест глаза — большие, серо-голубые, густые ресницы, светло-русые шелковистые волосы, высокие скулы и маленький аккуратный носик. Но красивая внешность отнюдь не искупала родительской вины.
Если люди заводят ребёнка, рассуждала Елена, они просто обязаны подумать о том, как он начнёт свою жизнь, вернее, с чего именно. Вот в её конкретном случае родители даже не озадачились этим вопросом. Денег в их семье отродясь не водилось, хотя оба — и мама, и отец — всю жизнь работали и даже почему-то считали себя обеспеченными более чем достаточно. Ну а то, что допотопная машина тряслась на ходу, гремела, как ведро с болтами, и выглядела соответствующе, было совершенно неважно. Родители были вполне довольны друг другом, своими доходами, условиями жизни и вообще всей своей судьбой. А после появления у них дочки Еленочек так и вовсе чуть не очумели от счастья. По крайней мере, так считала бабушка, глядя, как молодые родители, круглыми сутками передавая малышку из рук в руки, таскают её на себе. По какой-то причине Елена категорически не желала спать в кроватке или в коляске, а предпочитала делать это исключительно на маминых или папиных руках.
Елена так и осталась единственным ребёнком в семье. И было вполне логично, что все родительские чувства и средства тратились именно на девочку. Если первого — внимания и заботы — порой было много, а иногда, по мнению быстро взрослевшей Елены, даже чересчур много, то вот со вторым — с деньгами — имелись серьёзные проблемы.
Елена выросла, окончила школу и расцвела яркой, бросающейся в глаза красотой, отчего люди на улицах невольно оборачивались ей вслед. С презрением проигнорировав многочисленные знаки внимания со стороны сверстников, она быстро собрала вещи, благодарно кивнула отцу, сунувшему ей в руки конверт с деньгами, запретила родителям плакать и отбыла покорять столицу.
Глупой Елена Вострякова не была ни одного дня в своей жизни, и она отлично понимала, что ждёт её в огромном городе, которому совершенно наплевать на очередную хорошенькую девчонку, явившуюся завоёвывать его. А то, что будет трудно, она прекрасно осознавала. Надеяться на школьный аттестат как-то не приходилось: оценки в нём были весьма средненькие, да и каких-то особых знаний, целей и желаний за ними не стояло. Столичных родственников у родителей, всю жизнь проторчавших в забытом богом городке, к сожалению, тоже не наблюдалось. Правда, была знакомая бабушки, и бабуля в приступе заботы даже выдала Елене телефон своей, как она выразилась, подруги детства. Из одного этого факта было, в принципе, понятно, что это за человек, потому что бабушка родилась очень давно и тоже в сильном отдалении от культурных центров.
Ни к какой древней бабушкиной знакомой Елена не поехала. Не хватало ещё начинать новую жизнь в какой-то замызганной комнатушке на выселках. Зачем же, спрашивается, она уезжала из дома? Неужели для того, чтобы снова оказаться в знакомой с детства обстановке? Родительские деньги позволили снять крошечную комнату, по размерам сравнимую с их балконом, но зато она находилась в нескольких минутах от метро, которое казалось Елене проходом в настоящую жизнь. Когда-нибудь она тоже будет спускаться в подземку с гордым, независимым, равнодушно-усталым видом, а не метаться по платформе в поисках выхода. Всему своё время. Сейчас главное — научиться держаться спокойно и с достоинством и найти работу. Да, работа — это неизбежное зло. Ей придётся, в буквальном смысле слова, заработать себе право на будущую достойную, красивую жизнь, вернее, допуск туда, где обитают люди, живущие такой жизнью. И неважно, какие сложности встретятся на этом пути.
За пару лет Елена прошла через несколько этапов, которые изрядно потрепали её самоуверенность. Но, к её чести, несмотря на все трудности и даже отчаяние, порой накатывавшее на неё, она ни разу не совершила ничего такого, чего потом пришлось бы стыдиться. Несколько раз мужчины делали ей довольно двусмысленные предложения, и она с негодованием отмахивалась от них, а однажды пришлось даже сопроводить своё возмущение звонкой пощёчиной. Нет, она должна устроить свою жизнь совершенно прилично и открыто. Вот только как это сделать?
Её главная надежда — красота, такая яркая и заметная в родном захолустье, здесь, в столице, словно затерялась, смешалась с толпой и растворилась в ней. Разумеется, Елена ничуть не подурнела. Наоборот, избавившись от нескончаемой опеки мамы и бабушки и их вечного желания накормить её до отвала, она похудела, обрела давно желанные чуть впалые щёки и интересную бледность. Всё это ещё дальше отодвинуло её от образа провинциалки, но и к званию столичной красавицы не приблизило. Какая уж тут красота, если приходится натягивать на себя уродливую форму помощницы блинопёка или бейсболку промоутера. Один раз она даже нацепила огромный поролоновый костюм пончика — её за ним почти не было видно. Несколько месяцев её вообще никто не замечал за огромными стеллажами склада. Потом мелькнула надежда на что-то достойное и перспективное: она попала на ресепшн в спортивный клуб. Там было чисто, красиво, приятно пахло свежесваренным кофе из стоящего неподалёку автомата, а сквозь огромное стекло виднелись машины, на которых подъезжали клиенты. Глядя на них, Елена со смехом вспоминала их семейный автомобильчик, удивляясь, почему столь разные предметы называются одним словом.
Но вскоре радостное предчувствие увяло. Клиенты клуба в основном были замороченные бизнесмены, которые даже по дороге в бассейн продолжали обдумывать рабочие вопросы. Мужчины забегали в здание и так же быстро исчезали, в лучшем случае буркнув равнодушное «здрасьте» девичьей головке, торчащей над стойкой. Правда, однажды схема дала сбой. Один из клиентов вдруг притормозил, улыбнулся Елене, сказал какой-то простенький комплимент, немного поболтал и вышел. А через полчаса, после того как администратор Галина — женщина, больше похожая на мужика — что-то яростно прошептала в телефонную трубку, её вызвали «на ковёр». Она собирала свои немногочисленные вещички — её выставили с работы за неэтичное поведение. И то, что это, скорее всего, было результатом доноса противной женщины-администратора Галины, утешало мало. Впрочем, это место, с какой стороны ни посмотри, особой ценности не представляло. Чего не скажешь о следующем — очень дорогом ресторане.
Елена попала туда, просто прочитав объявление, и неожиданно легко, к своему собственному удивлению, прошла собеседование. Администратор с явным одобрением окинул её взглядом с головы до ног и спросил: «Опыт работы официанткой есть?»
— Конечно, — нагло кивнула она, думая о двух месяцах в небольшой блинной.
— Ладно, невелика наука, пройдёте стажировку и научитесь. Зато наша форма будет смотреться на вас просто шикарно, — закончил краткое собеседование начальник.
А потом, спустя несколько месяцев, случилось самое удивительное знакомство за всё время её работы в ресторане. Да чего уж там — за всю её жизнь.
— Девушка, да-да, вы просто чудо! — услышала она в один из обычных рабочих дней, наполненных беготнёй, суетой, нытьём администратора и старшего смены и привычной усталостью.
— О боже мой! Дэн, это она? Точно та самая, наконец-то! — воскликнул Роман, обернувшись к спутнику. — Девушка, вы просто невероятны. Богиня! Постойте, не двигайтесь, умоляю вас. Да, именно так, вполоборота, вас и нужно писать.
Продолжение :