НАЧАЛО РАССКАЗА:
Красивый, умный и здоровый юноша пришёлся по душе дальнему родственнику Городецких — весьма состоятельному столичному вельможе, который, будучи бездетным, почему-то решил облагодетельствовать юношу. С этого момента молодой человек, попавший в один из лучших элитных полков империи, мог вести ту жизнь, о которой и не мечтал раньше, а главное — исполнить свою давнюю мечту: завести по-настоящему породистую скаковую лошадь. Впрочем, несмотря на представленные в его распоряжение средства, испорченным порочным человеком Алексей Городецкий не стал. Хватило запаса — пусть не современного, но крепкого и правильного — домашнего воспитания, которое впитал с молоком матери. А ещё он хорошо помнил глаза своих предков с фамильных портретов. Им казалось, что они смотрят на него со стен, безмолвно спрашивая: «А достоин ли ты нашей фамилии? Устоишь ли, не изволишь ли наше имя в грязи?»
— Городецкий, слушай, у меня потрясающая новость. — Приятель по полку был явно взволнован, когда зашёл к нему в казарму. — Я сейчас из-за города проезжал… ты же знаешь, я давно уже подыскиваю себе лошадей для выезда. Так вот, сразу за городской заставой встал огромный цыганский табор. Уж не знаю, откуда у них эти лошади, честное слово, такую красоту за деньги-то грех покупать. Наверняка краденые, угнанные — да какая разница? Нам-то что за забота? Главное, что эти ряженые негодники готовы их продать, и есть там несколько… ну просто не описать словами. Особенно одна кобылка такая, что смотришь — и дух захватывает. Ух, аж дрожь пробирает при одном взгляде.
Алексея не нужно было долго уговаривать — уже через час он нетерпеливо приценивался к удивительной красоты и стать животным, гладил их шелковистую, нервно подрагивающую под ладонью шерсть и заглядывал в глубокие, умные глаза. И вдруг замер, потому что мир вокруг просто перестал существовать. Да, полковой приятель был прав. От одного взгляда на неё перехватывало дыхание, и растерянные лёгкие словно заново вспоминали, как нужно дышать. И обещанная дрожь действительно пробрала его до костей, затопив горячей волной сначала голову, а потом, стремительно рухнув вниз, растеклась настоящим пожаром в груди. Она и в самом деле была невыразимо, чарующе прекрасна. Только это была вовсе не лошадь, это была девушка. Она притягивала к себе взгляды и больше их не отпускала.
Идеальные черты лица, нежные пухлые губы, между которыми блестели два ряда белоснежных зубов, высокие, словно режущие воздух скулы, а в центре всего этого — глаза. Огромные, миндалевидные, бездонные, как глубокие колодцы, обрамлённые густыми ресницами и подчёркнутые идеальными по форме дугами тёмных бровей. И словно всего этого природе показалось недостаточно, она наградила девушку копной чуть вьющихся чёрных волос, лежащих на плечах и спине роскошными волнами, и высокой гибкой стройной фигурой. Всё это было в точности таким, каким виделось ему в той самой скульптуре в старом парке. И вот перед ним вдруг возникло олицетворение прекрасной и недостижимой богини, обернувшееся живой, земной, реальной женщиной. Девушка стояла в центре разноцветной шумной толпы своих соплеменников, но Алексей больше не видел никого вокруг.
— Что, хороша? — вдруг услышал он насмешливый шёпот друга прямо над ухом. — Ну, Городецкий, ты даёшь. Я, конечно, совсем не это имел в виду, но тоже весьма недурная кобылка.
В следующий момент приятель испуганно вскрикнул, сбитый с ног и прижатый к земле тяжёлыми руками Алексея.
— Не смей! — свистящим шёпотом, едва сдерживая ярость, произнёс Алексей. — Не смей больше произносить такие слова в её адрес, иначе я запихну их тебе обратно в глотку.
— Да ты идиот, что ли? — испуганно отбивался приятель, пытаясь высвободиться. — На друга из-за какой-то цыганки? Нашёл, за чью честь вступаться. Да пошёл ты к чёрту вместе со своей гордостью!
Вскоре по городу поползли слухи о фантастической по своей скандальности страсти молодого блестящего офицера гвардейского императорского полка Городецкого. И к кому? К цыганке, гадалке и шарлатанке, безродной бродяжке, таборной девке, которая и мыться-то толком не умеет. Слухи стали быстро обрастать подробностями и красочными деталями. Говорили, что Городецкий просто сошёл с ума. Он махнул рукой на службу, забыл о фамильной гордости и правилах приличия, наплевал на мнение света и приятелей, которые пытались его образумить. Наконец, он повернулся спиной к родной матушке, которая, узнав о безумии сына, в первый раз за многие годы приехала в столицу, чтобы привести его в чувство. Всесильный покровитель-родственник, крайне удручённый скандальной историей, лишил Алексея своей благосклонности и даже аннулировал весьма щедрое завещание в его пользу. Но уговоры, увещевания, угрозы, слёзы матери и даже факт исключения из полка — всё было бесполезно. Алексей стал словно одержимым.
Продав всё мало-мальски ценное, что у него оставалось, заложив фамильное имение, он накупил драгоценностей, забрасывая ими объект своей безумной страсти, клялся в любви и верности, валялся у неё в ногах и униженно выпрашивал у девушки и её отца право быть её мужем, а в случае отказа — хотя бы разрешение следовать за табором куда угодно, хоть на край света. Однако девушка оказалась сколь прекрасна, столь же холодна и расчётлива. Она без тени стеснения принимала от Алексея ухаживания, подарки и деньги, с удовольствием выслушивала слова любви, которые смешной русский мальчишка произносил с таким пылом, словно и вправду чувствовал всё, что говорил. Наконец, вытянув из Лёши все силы и деньги и встряхнув его напоследок, как трясут старый кошелёк в поисках завалявшейся монетки, девушка равнодушно выставила его вон, прилюдно высмеяв перед всем табором.
Он был лишён привилегий, офицерского звания и права когда-либо в будущем снова поступить на службу, опозорен в глазах общества, покинут друзьями и окончательно разорён. Но не осуждения и не бедности страшился Алексей Городецкий, когда вышел из своего полусонного отупения на улицу. Больше всего его пугала глухая, полная и ледяная пустота, которая образовалась у него внутри, сменив недавний пожар, сжигавший его дотла. Казалось, вместе с бездушной красавицей исчезли все его чувства, способность любить, радоваться, с нетерпением ждать, верить и даже, разочаровавшись, начинать ждать и надеяться снова. Словно навсегда ушла та радость жизни, с которой он был неразлучен ещё совсем недавно.
Осунувшийся, болезненно моргающий воспалёнными глазами на ярком солнце, опустошённый и лишённый всяких надежд, он вернулся в своё имение — потому что больше идти ему было просто некуда. Он целыми днями бесцельно слонялся по старому дому, пряча глаза от портретов предков, на которые когда-то смотрел с такой гордостью, а потом не выдержал, сорвался и побежал в старый парк.
— Проклятая ведьма! — кричал он, изо всей силы колотя по ни в чём не повинной статуе и даже не замечая, как острые осколки мрамора, летящие ему в лицо, ранят его, грозя ослепить.
Получив особенно сильный удар и с трудом отерев залитые кровью глаза, он вдруг остановился, с изумлением посмотрел на изуродованную статую, потом перевёл взгляд на тяжёлый металлический прут в своей руке — и неожиданно улыбнулся, словно обрадовавшись наконец найденному выходу.
— Нет! — Крик, отчаянный, высокий, повис в холодном воздухе, а через мгновение чьи-то руки — нежные и одновременно сильные — сомкнулись на его запястье, отводя страшное оружие в сторону. И шёпот, торопливый, умоляющий, зазвучал прямо у уха: — Лёшенька милый, дорогой, единственный, любимый мой, чудесный, не надо! Не делай этого, Лёша! Это ведь страшный грех. И перед людьми, и перед Богом — всё это ерунда по сравнению с тем, что ты задумал. Ничего не важно. Только то, что завтра снова наступит новый день, и надежда обязательно вернётся, и любовь обязательно будет. Я знаю это, чувствую. Поверь мне, Лёша, настоящую любовь погубить невозможно. Она бессмертна, если она настоящая. И у тебя она обязательно будет, и ты будешь счастлив. Я знаю это точно, потому что ты самый лучший человек на свете.
Голос, удивительно родной и близкий, шептал ему прямо в ухо, а руки, тоже почему-то до боли знакомые и такие тёплые, гладили его волосы, лицо, плечи, словно снимая с них страшное, мёртвое, похожее на судорогу напряжение. Стало легко и одновременно стыдно, и он вдруг разрыдался — громко, отчаянно, навзрыд, как плакал много лет назад, когда был маленьким, получал нагоняй за плохо выученный урок и его лишали сладкого на целую неделю.
Когда Алексей наконец пришёл в себя и затих, его поразила необыкновенная тишина, стоявшая вокруг. И в этой тишине отчётливо и ровно билось сердце. Его сердце — сердце здорового, сильного, умного человека, который наконец избавился от морока, от глупости и лжи и готов начать всё сначала, с чистого листа. А ещё это сердце рвалось к кому-то очень знакомому — честному, верному и бесконечно дорогому. Даже любимому. Вернее, к любимой — к той, кто только что произносила его имя таким голосом, от которого хотелось жить. Ему хотелось слышать только этот голос снова и снова, и он услышал его.
— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич. С возвращением вас.
Роман, поняв наконец, что рассказ окончен, с некоторым сожалением открыл глаза. Привычная дерзость, уже готовая было сорваться с губ, вдруг споткнулась, задержалась и, словно устыдившись чего-то, спряталась обратно.
— Ну и что? — выдавил из себя Роман, сам не зная, чего именно он добивается этим вопросом.
— Что — «ну и что»? — саркастически переспросила гостья, усмехнувшись краешком губ. — Умному объяснять не надо — он сам всё поймёт. А дураку бесполезно, хоть целый день рассказывай.
Через несколько лет красивый темноволосый молодой мужчина стоял около большого цветочного магазина и яростно тёр салфеткой кисть руки, на которой засохли разноцветные пятна краски.
— Вот дурак-то! — объяснял он стоящему рядом приятелю, досадливо морщась. — Представляешь, опять заработался, забыл про время, выскочил из мастерской в последний момент, даже руки толком не отмыл. И только сейчас заметил. Слушай, Денис, будь другом, посмотри, а нет ли ещё и на лице клякс? А то опять получу нагоняй от Таньки. Скажет что-нибудь типа: «Роман Викторович, как-то несолидно выглядит. На свою персональную выставку надо являться без вот такой вот картинной физиономии».
Он звонко рассмеялся, и стоящий рядом мужчина просто не смог не подхватить этот заразительный смех.
— Нет, всё в порядке, чисто, — произнёс Денис, отсмеявшись. — Слушай, Ром, я ведь тебя до сих пор не поздравил с открытием новой выставки. Знаешь, я вчера прочитал про тебя огромную статью в газете. Честно говоря, еле осилил — половины не понял из этих ваших художественных терминов. Но главное всё же уловил. Ты сам-то вообще в курсе, что являешься одним из самых талантливых и успешных художников нашего времени? Между прочим, это цитата этого… как его там… академика вашего.
— Ну, разумеется, Денис, а кому же ещё, как не мне, принять на свои плечи дело спасения всей русской живописи? — Роман привычно хохотнул, но вдруг стал непривычно серьёзным. — Хотя, знаешь, дружище, если честно, ни черта я не стою и ничего собой не представляю. Вот так — один без неё, без моей Тани. Веришь? Нет. Когда она далеко, я даже писать нормально не могу. Не получается — и всё тут. И вообще, если бы не она, меня, может, и на свете-то уже не было бы. Она спасла меня в самом прямом смысле. Она — моя Таня. Ну и ещё одна колоритная личность в ярком платке. Я тебя с ней обязательно познакомлю. Она обещала быть сегодня на открытии выставки. Надеюсь, придёт одна, без всего табора. Это моя, в некотором роде, крёстная фея. Вот сейчас купим цветы для Тани — и поедем.
Он распахнул дверь в цветочный магазин и ворвался внутрь стремительно и радостно — так, как снова делал всё в своей жизни.
— Пожалуйста, самый красивый букет для самой прекрасной и любимой женщины на свете! — широко улыбнулся Роман опешившей продавщице.
Расплатившись, он схватил огромную, исходящую нежным ароматом охапку цветов, развернулся на месте, подмигнул невесть отчего расплывшимся в улыбках девушкам-флористам и рванул на улицу.
— Ненормальный какой-то, — пожала плечами продавщица.
Она подняла с пола упавший с букета зелёный листочек и уставилась на него, пытаясь сморгнуть влажную пелену, так некстати затянувшую её серо-голубые глаза. Когда-то они были такими красивыми, а теперь потухли и окружились мелкими морщинками. Возможно, навсегда.
А глухо пробормотавшая следом худая светловолосая женщина в застиранном халате уборщицы осталась никем не замеченной.