1994 год
часть 5
Ольга еле плелась по дороге. Ноги отказывались слушать её, то и дело заплетались. С тех пор как у неё забрали сына, она совсем слетела с катушек. За эти два года чего только не было... Квартиру продала за гроши — обманул Генка, гад. Даже, можно сказать, припугнул, что про Стёпку всё расскажет. Олька сначала даже разозлилась.
— Не про себя ли хочешь рассказать? — хмыкнула она в ответ, нервно собирая волосы в хвост. Вот-вот должны были прийти люди и смотреть квартиру.
— Про себя? — Генка смеялся нагло, открыто. Он издевался над ней, и женщине это не нравилось. — Мать, так ты и доказать ничего не сможешь... Значит так, — вдруг его голос стал жёстким, неприятным, колючим. — Или сейчас отдаёшь за ту цену, какую я назвал, или сама понимаешь...
Оля поняла. Прекрасно поняла, что тогда ей сидеть долго. Не отвертишься. Поэтому, когда пришли бритые мужики в кожаных куртках, быстро подмахнула документы не глядя, получила какие-то копейки и была выброшена из квартиры в прямом смысле этого слова.
Генка остался внутри. Это он нашёл покупателей, точнее, они его нашли. Нашли себе удобного, неприметного алкаша на побегушках, а тот и рад стараться. А когда узнал, что нужна квартира, тут же предложил Ольгину. Не бесплатно, конечно. Денег и ему дали, тоже немного...
— Гад, — ворчала женщина себе под нос. — Упырь…
Её никто не слушал, да и некому было. На улице прохожие шли по своим делам: торопились кто-то домой, кто-то на работу, кто-то в магазин, некоторые мамочки прогуливались с детками...
И тут у Оли что-то кольнуло в груди. Своего она потеряла, но есть же в детском доме тот мальчишка. Не навестить ли его?
Идти всё равно было больше некуда. Женщина развернулась и нервной, неуверенной походкой пошла туда.
Здание детского дома располагалось за городом, где зелени летом больше, чем в парке, где нет вокруг посторонних и шумных дорог, где можно делать что захочется…
Оля подошла к забору из сетки-рабицы и остановилась. Можно было, конечно, пролезть внутрь — много где сетка была отогнута, но Ольга не решалась. Она только сейчас поняла, что не узнает мальчика.
— Чего надо? — резкий голос вывел из раздумий и заставил Ольгу вздрогнуть. Она повернула голову и увидела вдали за деревьями мужчину пожилого возраста. — К дитю пришла?
Она растерялась, но успела взять себя в руки и кивнула.
— И чего стоишь? Проходи, проходи...
Мужичок уже подошёл ближе и открывал калитку.
— Хоть бы в божеский вид себя привела. Они, знаешь, как ждут хоть кого-то!
— Я... не пойду...
— Заходи, раз пришла. Может, увидишь своё чадо, одумаешься. Были у нас такие случаи... Вот недавно приходила пара, под забором даже спала. А потом вроде как людьми нормальными стали, работу нашли... Всё ради детей! А у них, знаешь, их сколько было? Трое! И вот самая младшая плакала каждый день возле забора. Видать, подействовало.
— Не-нет, — теперь Оля придумывала, как отказаться. — Его, наверное, уже в семью взяли...
— Не выдумывай, — махнул рукой собеседник. — Не берут у нас из дома никого. Некондиция, так сказать. Как твоего зовут?
— С-стёпка...
— Молчун, что ли?
— В смысле? — Ольга так и не заходила. Она стояла возле забора, вцепившись руками в сетку.
— Не говорит, в смысле. Один у нас Стёпка, Молчуном все зовут. Проходи, сказал!
Сторож повысил голос, и это подействовало на Ольгу. Та вздрогнула, медленно отпустила рабицу и прошла на территорию.
Старик всё так же стоял и смотрел на женщину. Вид у неё, конечно, был помятый, явно несвежая одежда. Стиралась ли она вообще когда-нибудь? Семёныч — именно так звали сторожа — не придавал этому значения. Он сам попал в этот детский дом не случайно. Десять лет назад мужчина лишился всего: семьи и дома. Ребёнка отобрали за аморальный образ жизни, если говорить проще — за пьянку. Жена тогда сумела взять себя в руки и ушла в другую, лучшую жизнь, спокойно оставив позади не только мужа, но и сына. А муж, Семёныч, остался один на улице. И идти было некуда. Пошёл искать сына, нашёл — да так и остался при детском доме. Директриса пожалела его, оставила сторожем, выдала бытовку для жилья. И сейчас перед Семёнычем стояла такая же потерянная женщина, которая не знала, что делать и как быть дальше.
На лице мужчины не было ни удивления, ни отвращения. Он равнодушно смотрел на её попытки сбежать, уйти. Он молча понимал её, словно сам заново переживал тот момент, когда впервые пришёл сюда.
— Проходи, не бойся. Сейчас твоего найдём, — сказал Семёныч, заметив её сомнения.
Ольга снова вздрогнула, подняла глаза. Её? Где? Женщина сощурила глаза, вглядываясь в лицо сторожа. А вдруг он всё знает?
— Да что ты так смотришь? Твой Стёпка сидит обычно днём там, за деревьями...
Ольга дальше не слушала, она облегчённо выдохнула. И с чего она вдруг решила, что этот никчёмный человек что-то знает?
— Идём, — Семёныч уже с силой тащил Ольгу за собой вглубь большого, неухоженного участка.
Мимо то и дело пробегали дети разных возрастов: неухоженные, злые, громкие. Кто-то останавливался и всматривался в лицо Ольги. Словно высматривал свою мать, но, не увидя, тут же терял интерес и убегал.
Женщине от такого было не по себе. Она натянула ворот кофты повыше, руки спрятала в карманы. От такого поведения Семёныч только ухмыльнулся. Понимал, прекрасно понимал её состояние.
Мальчик, маленький и худенький, сидел за деревом на шине от большого колеса. Это было его место. Он проводил тут целые дни, всматривался в даль, в лес, и о чём-то думал. О чём он думает и что у него на уме, никто не знал. Стёпа не говорил совсем. Даже не мычал, лишь изредка качал головой.
Первое время Стёпу пытались обижать. Но тот в обиду себя не дал. Ответил обидчикам быстро, и после того случая, который старались забыть в детском доме и не вспоминать (а это было самое настоящее ЧП: вызывали скорую, приехала милиция, директрисе едва удалось всё замять), никто к мальчику близко даже не подходил.
Метрах в десяти от дерева и колеса Ольга остановилась. Она видела фигурку, которая прислонилась к дереву, но лица не было видно. Она боялась. Боялась, что всё вскроется и ей придётся отвечать за свой поступок…
— Я... тут постою... — сказала женщина негромко.
На удивление, Семёныч даже не стал уговаривать подойти.
— Найдёшь меня там, в вагончике.
Ольга кивнула.
2007 год
Лиза ходила сама не своя. Вестей о детях не было, алкоголь не помогал, успокоительные только напрягали.
— А что, если… — она говорила негромко, неуверенно, словно боялась. — А если мы не найдём их, что тогда?
— Ничего. — Игорю даже думать об этом не хотелось. Первый раз они пережили. Вместе. Тяжело. Чуть не развелись, едва не потеряли себя, едва не потеряли всё, но пережили.
— Ты так спокойно об этом говоришь?! — женщина сорвалась на крик.
Муж посмотрел на неё с какой-то грустью, подумал, что таблетки не помогают и надо бы позвонить врачу, чтобы выписал посильнее что-нибудь.
— У тебя детей украли! Ты понимаешь это? Украли детей!!! Очнись ты уже!
Игорь сделал глубокий вдох, чтобы сдержать себя, но не получилось. Он вскочил так, что стул упал и с громким эхом покатился по квартире.
— Ты думаешь, я не понимаю и ничего не чувствую?! — закричал он, нависая над ней. — Сколько можно? У меня сделки срываются, договоры горят, вот-вот от меня откажутся все! Понимаешь, все! И мы останемся без денег, без средств. А я тут сижу вместе с тобой и пытаюсь хоть как-то тебя вразумить, чтобы ты пришла в себя!
— Ты мне ещё и одолжение делаешь? — Лиза не смогла промолчала.
— Да, делаю! Ведь если бы не ты и не твоё воспитание, то дети были бы рядом! Рядом, ты понимаешь это? Но ты же у нас самая умная: тут им всё можно, там им всё разрешается. Вот скажи мне, почему они пропали, знаешь? А я знаю. — Игорю был не интересен ответ жены. — Потому что они где-то носились, а не стояли рядом с родителями, как все остальные. И это всё твоё воспитание! И только твоё!
Лиза вскочила от таких слов, её словно облили кипятком. Сердце бешено заколотилось. Вот в чем дело: он винит во всём её и только её. А сам думает, что белый и пушистый?
— А твоё тогда воспитание где? — женщина развела руками. — Или тебе было плевать на них, а? Можешь не отвечать, я и так знаю ответ: ты только кричал на них, ругал их. Они боялись тебя!
Игорь хотел было ответить, но вдруг на него навалилась такая усталость, что он молча вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь, и уехал на дачу. Только там он мог посидеть в тишине и отдохнуть от того, что происходило.
1996 год
Ольга осталась в детском доме. Семёныч пожалел женщину, как его когда-то. Поставил условие: если она не пьёт, то ей будет место для сна и еда, хоть какая-то. И помог устроиться на работу в этот же детский дом уборщицей.
Женщина долго не решалась подойти к мальчику. Стояла издалека, наблюдала за ним, не подходила. Что-то останавливало.
«А вдруг он заговорит? — проносилась мысль у женщины в голове. — И что тогда? Он всё расскажет… Да нет, — спорила она сама с собой. — Он слишком мал. Хотя... как мал? Дети в этом возрасте достаточно сообразительны и знают всё, что происходит. Особенно понимают».
Ольга несколько раз собиралась уйти из этого проклятого детского дома, который она ненавидела каждой клеточкой своего тела, но всегда оставалась. Причина была вовсе не в ребёнке, как думал и из-за чего жалел её Семёныч. Причина была в том, что Ольга боялась: Стёпа заговорит и всё расскажет.
К тому времени Оля знала всё про Стёпу. Она перерыла все газеты и даже нашла заметку, где ищут ребёнка. По описанию он подходил точно. Искала его благополучная, можно даже сказать, богатая семья. Но не нашла...
Шло время, но ничего не менялось. Страх внутри женщины рос всё больше, как и сам ребёнок. И нужно было что-то решать. Тогда на подмогу пришёл Семёныч, как он часто делал — словно считывал мысли, просто понимал их неправильно.
— А что ты всё тут сидишь, Олька? — спросил он как-то вечером. — Забрала бы сына да сняла комнату где-нибудь. Не дело это при живой матери вот тут... Не по-людски.
Мысль у Ольки в голове моментально раскрутилась. Ведь старик был прав: если она заберёт его, то тогда вообще никто и ничего точно не узнает. Это выход! И, наверное, единственный верный!
— А если не отдадут? — неуверенно спросила женщина.
— А мы на что? Поможем, — воодушевлённо говорил Семёныч. — И с документами, и с судами…
Документы действительно получилось оформить быстро. С судами, конечно, были проблемы, но хорошая характеристика сделала своё дело. Да и всё же лучше, если ребёнок растёт с родной матерью, а не на попечении государства... В общем, в итоге все остались рады.
И Оля забрала сына в маленькую съёмную комнату в коммуналке. Мальчик вёл себя всё так же: молча смотрел на тётку, молча ел, пил, молча ходил в школу.
Ольга старалась первое время: ходила на работу, готовила. Но не справилась в какой-то момент и сорвалась.
Стёпа (а он уже привык, что так его называли) возвращался из школы и встречал грязную комнату с пьяной, спящей матерью. Отсутствие еды его уже не удивляло.
Продолжение следует...