— Да не нужна мне ваша квартира! — со слезами кричала Наталья. — Мне муж нужен! Понимаете, муж! А вы из него тряпку сделали, маменькиного сынка! Он же слова поперек вам сказать не может! Вы его погубили, сломали, и меня хотите в такую же куклу превратить? Не выйдет!
Эти скандалы сотрясали стены квартиры. Свекровь пыталась давить на все болевые точки: упрекала в сиротстве, в бедности, в неумении вести хозяйство, придиралась к каждой мелочи — не так подмела пол, не так сварила суп. Но Наталья, прошедшая школу интернатов и общежитий, была выкована из другого теста. Она огрызалась, хлопала дверьми, сопротивлялась до последнего, не желая становиться второй Марией Петровной и посвящать свою жизнь обслуживанию двух взрослых людей.
Однажды, во время очередного скандала, когда Мария Петровна схватилась за сердце и стала театрально оседать на стул, крича: «Вот, довела! Смерти моей хочешь!», Наталья, размазывая слезы, ответила ей: «Нет, это вы моей смерти хотите. Вы меня живьем похоронить хотите в этом вязаном склепе!».
Сломить невестку не получалось, и мать начала пытаться разрушить семью сына. В конце-концов, Саша молод, красив, найдется и другая невестка, более терпимая. Она действовала тоньше: шептала Сашке на ухо, что Наталья ему не пара, что она гуляет, пока ездит на рынок, что она только и ждет, чтобы засадить его в долги и уехать.
Скандалы стали постоянными в этом доме. Александр, разрываемый на части, метался между матерью и женой, как загнанный зверь. Он любил жену, но святая, зацементированная годами привычка подчиняться матери, животный страх перед ее слезами и криками, парализовали его волю. Он не решался защитить жену и осадить мать.
Все закончилось в 2000 году, когда измученная, похудевшая и осунувшаяся Наталья, поняла, что ничего не изменится, подала на развод, собрала свои нехитрые вещи в старый чемодан и уехала в Нефтеюганск. В окно автобуса она не смотрела, и в ее глазах не было слез, только пустота. Саша остался с мамой.
Но Мария Петровна на этом не остановилась. Победа казалась ей неполной, пока Наталья где-то существовала на земле. Она загорелась новой идеей, решив вырвать сына из этих мест с корнем. В спешке, напугав Сашку тем, что бывшая невестка может претендовать на квартиру, она продала их трешку и купила дом недалеко от моря, где и живет сейчас. Только после переезда, заперев калитку за высоким забором, она вздохнула с облегчением и успокоилась — теперь эта наглая Наташка не найдет их с сыном. Впрочем, спокойной мать была недолго.
Саша страдал. Он увядал на глазах, пребывал в глухой, беспросветной тоске. Работа, море, даже привычное вязание — все потеряло смысл. Он совсем опустил руки. А потом он начал пить. Сначала по чуть-чуть, потом — как с ума сошел. Перестал вязать, слышать не мог о пряже, перестал слушаться мать и пил напропалую, горько и страшно, запивая свое горе дешевой водкой.
Зарабатывал в порту грузчиком, таская тяжелые мешки, чтобы вечером спустить все до копейки. Дошло до того, что однажды вечером, когда мать попыталась отнять у него бутылку и запричитала, что он позорит ее седины, он, налитый злобой и тоской, чуть не ударил мать. Замахнулся, но, увидев ее перекошенное страхом лицо, опустил руку и, матерясь, ушел в темноту.
В 40 лет единственный сын Марии Петровны умер от цирроза печени в больнице. Мария Петровна снова осталась совершенно одна в своем большом, гулком, пустом доме, в котором каждая половица скрипела как укор. Ей было 67 лет. Она еще была достаточно крепкой дамой, но смерть сына подкосила ее до основания – упало зрение, пошаливало сердце, началась мучительная гипертония.
Вязать она перестала навсегда, смотреть не могла на спицы. Жила на пенсию, которая была совсем небольшой, ведь с 1992 года она не работала официально ни дня, и стаж ее был совсем небольшой. Да и работа лаборантом в НИИ не предполагает высокой пенсии в старости.
Было трудно. Очень трудно. Но целых десять лет она как-то выживала с своем одиночестве. Выращивала овощи на приусадебном участке, иногда сдавала комнату отдыхающим, но дело в том, что она не выносила посторонних людей в своем доме, ведь была очень трудным, тяжелым человеком, привыкшим к абсолютной, выстраданной годами тирании. В общем, денег не было, здоровье подводило, старость на пороге, и ко всему этому — тотальное, всепоглощающее одиночество, которое стало ее единственным верным спутником.
Вот тогда-то, в минуту самого горького отчаяния, когда слезы иссякли, оставив после себя лишь пустоту и тупую боль в груди, Мария Петровна вспомнила о своих родственниках – двоюродном брате Иване. Вспомнила не с теплотой, а с каким-то холодным расчетом, рожденным безвыходностью.
С Иваном она практически не общалась последние лет двадцать. Так… открытки с блеклыми цветами по праздникам, на которые она отвечала тем же, да сухие, ничего не значащие лайки фотографий в соцсети. Электронные весточки, лишенные души. Жизнь давно развела их по разным углам, и Мария Петровна, поглощенная собственной драмой, никогда не интересовалась подробностями его существования.
Из скупых новостей в соцсетях Мария Петровна знала, что старшая дочь Ивана – Лена, унаследовавшая отцовскую домовитость, живет совсем недалеко, в какой-то станице, а младшая – Оля, легкая на подъем и амбициозная, работает в Чехии, но когда бывает в России, то всегда гостит у старшей сестры – в большом доме, который сестрам оставил отец.
Сам Иван умер три года назад, тихо и незаметно, как и жил. У Лены, насколько было известно, есть муж Михаил и 30-летний сын Виталий – про которого ходили слухи, что он разгильдяй и пьяница, а у Оли и вовсе нет ни семьи, ни детей, вся жизнь ее – работа и перелеты.
И вот пришла в голову Марии Петровны идея, простая и ясная, как ей тогда показалось: а что если предложить племянницам заключить договор? Официальный, как сейчас модно говорить – договор пожизненного содержания. Чтобы они помогали Марии Петровне по хозяйству, поддерживали ее в старости, а она им, в благодарность, оставит дом. Дом у моря — лакомый кусок для любой семьи. Это казалось справедливой сделкой: забота в обмен на наследство. Не любовь, так хоть взаимовыгодный обмен.
Решилась не сразу. Долго ходила вокруг этой мысли, словно обходя бурьян, боясь обжечься. Но одиночество и страх перед немощью подтолкнули. Написала в соцсети короткое, сухое сообщение Елене, стараясь, чтобы оно звучало деловито, а не жалобно. Ответ пришел быстро:
«Теть Маша, конечно, приеду в субботу, посмотрю, чем помочь».
И в субботу, сразу через три дня, у калитки засигналила ржавая, пыльная «Лада». Лена приехала одна. Она оказалась женщиной крупной, шумной, с грубоватыми, обветренными руками, но с улыбкой, которая показалась Марии Петровне почти искренней. Лена посмотрела дом, цокая языком и восхищаясь:
— Надо же… какие хоромы, как близко к морю, какая прелесть, — мило улыбнулась племянница и даже чмокнула тетушку в щеку. Потом пили чай с сушками в беседке, увитой виноградом, и Мария Петровна, истосковавшаяся по человеческому теплу, млела от этой незамысловатой ласки.
Лена начала действительно приезжать, помогать. Сначала раз в неделю, потом чаще. Оля из Чехии, словно почувствовав перемену ветра, начала часто звонить тетушке, ее голос в трубке звучал сладко, словно патока, она расспрашивала о здоровье, о погоде, прислала даже дважды посылку со сладостями и заграничными деликатесами – шоколадные трюфели в золотой фольге, сыры с плесенью, оливковое масло в красивой бутылке.
Мария Петровна расправила крылья. Старческая подозрительность, этот вечный сторожевой пес, уснула. «Наконец-то, — думала она, перебирая шелковые нитки для вышивания, — выход найден. И девочки такие хорошие, заботливые. Не зря я им дом отпишу, все в роду останется».
Так было где-то полгода. Полгода обманчивого, призрачного счастья. Мария Петровна расслабилась, сблизилась с племянницами настолько, что теперь уже без стеснения и оглядки на гордость могла позвонить и попросить, чтобы Лена заехала за посылкой с маркетплейса, сходила в аптеку за таблетками от давления, купила бы в магазине постного масла и гречки или приехал бы муж Лены, Миша, перекопать огородик и обрезать разросшуюся виноградную лозу.
— Леночка, доченька, — говорила она в трубку почти нежно, — ты уж прости старуху, но мне бы хлебушка свежего, да, может, огурчиков молоденьких? У тебя на рынке-то выбор лучше.
— Конечно, теть Маш, — отвечала Лена бодрым, но каким-то напряженным голосом, — все сделаем. Мишку своего погоню, пусть заодно и водосточный желоб поправит, а то вчера дождь был, я видела, вода через край льется.
Лена соглашалась всегда, даже улыбалась в ответ, но теперь, задним числом, Мария Петровна вспомнила, как иногда взгляд у племянницы становился отсутствующим, уставшим, а улыбка держалась на лице чуть дольше положенного, словно приклеенная.
Иногда приезжал помочь по хозяйству ее муж – Михаил, угрюмый, вечно пропахший куревом, или сын Виталий, чей образ уже давно не вызывал у Марии Петровны доверия. Виталик, с бегающими, мутными глазами и дрожащими пальцами, бесплатно помогать отказывался наотрез, но баба Маша, скрепя сердце, подкидывала ему малую копеечку, мятые сторублевки, да обедом горячим с плиты покормит.
Она даже отдала Витальке одежду кое-какую, оставшуюся от сына Саши, — добротный, еще советский плащ и почти новые кроссовки, да велосипед Сашкин, пылившийся в сарае. Виталик все принимал с жадной, нехорошей радостью, благодарил, скаля желтоватые зубы, но потом Мария Петровна замечала, что многих вещей, ею отданных, он уже не носит.
Соседка, Алла Степановна, шепнула как-то через забор, что видела Виталика у ларька, обменивающего какой-то сверток на бутылку мутного пойла. Многое из того, что давала баба Маша от чистого сердца, он обменивал на спиртное или продавал за бесценок, лишь бы раздобыть денег на выпивку.
И вот сегодняшний, роковой звонок. Случайность, которая как скальпелем вскрыла гнойник. По чистой случайности, из-за того, что кто-то из племянниц нажал не ту кнопку, Мария Петровна услышала их разговор. И все поняла.
В последнее время Лена, словно невзначай, все чаще начинала разговор о том, что нужно бы составить договор официально, заверить у нотариуса. Договор пожизненного содержания с правом наследования жилья. Она давила мягко, но настойчиво. Но Мария Петровна, чья душа была изранена многолетней борьбой за собственность, была пока не готова к этому. Ей казалось, что отдать последнее, что у нее есть, — значит окончательно признать свою ненужность. Да и зачем торопиться?
— Кроме племянниц и наследников-то нет, — успокаивала она себя.
Но племянницы, как оказалось, думали иначе. И помогали они не из любви, не по доброй воле, а с холодным, циничным расчетом. На самом деле, как выяснилось, бабу Машу они терпеть не могли, считая обузой на пути к заветному дому у моря.
Весь вечер Мария Петровна плакала. Слезы, казалось, вымывали из нее последние жизненные силы. Она невидящим взглядом смотрела в темноту за окном, где стрекотали цикады и шумело море. Потом достала с антресолей тяжелые, пыльные альбомы с фотографиями. Листала страницы, и с каждой перевернутой пленкой перед ней вставала ее жизнь.
Вот она молодая, смеющаяся, в обнимку с огромным и надежным Василием. Вот Сашка — крошечный конверт с младенцем в кружевах, которого она держит на руках с выражением безграничного счастья.
Мария Петровна достала старую, потрепанную тетрадку и перечитала стихи Саши, которые он писал еще в школе — корявые, наивные строчки о море, о маме, о какой-то неведомой любви. Она забылась тревожным сном, сидя в кресле с альбомом на коленях, только под утро, когда за окнами уже начали робко щебетать первые птицы.
Проснулась ближе к обеду от режущего солнечного света. Голова была тяжелой, чугунной, в висках стучало. Но внутри, сквозь боль и обиду, пробилась ледяная решимость. Она поняла, что больше не желает видеть здесь своих племянниц…
Ни Лены, ни Оли, ни их угрюмого Михаила, ни вороватого Виталика. О чем она сказала Елене по телефону сухо и отрывисто, без обычных «доченька» и «золотце», позвонив ей сразу же, пока на плите остывал чай. Голос ее не дрожал, он звенел от гнева.
— Лена, я все знаю. Слышала ваш разговор с Ольгой. Про дом престарелых и про юристов. Чтоб ноги твоей больше в моем доме не было…