Лена в трубку опешила, даже закашлялась от неожиданности. И уже к обеду, взвинченная до предела, приехала к тетушке всей семьей – с мужем и сыном. Это был не визит, а нашествие. Разговор закончился скандалом, в котором уже не было места притворству. Лена, чье лицо побагровело пятнами, уже не сдерживалась и выплеснула на тетушку ушат грязи, который копился, видимо, годами.
Она высказала все, что на самом деле думает о тетушке – и о том, что Мария Петровна, эта «засушенная старая эгоистка», загубила жизнь единственного сына, что это из-за ее удушающей опеки у Сашки развалилась семья, что из-за нее он стал никчемностью, тряпкой и спился, не выдержав материнской тирании.
— Ты думаешь, отец тебя любил?! — орала Елена, брызгая слюной, пока Михаил и Виталик обшаривали глазами ценные вещи в комнате. — Да он всю жизнь терпеть не мог свою заносчивую, жуткую ст..рву — сестренку двоюродную! «Маша — это змея подколодная», — так он говорил!
— Да как ты смеешь? — растерялась Мария Петровна, которая ожидала всего чего угодно, только не этого.
— Ты сама виновата, что на старости лет осталась совершенно одна, как старая карга в своей избушке! — продолжала добивать тетушку племянница. — А дом, можешь не сомневаться, мы с Ольгой все равно наследуем. Подождем, нам не к спеху. Осталось тебе недолго, старая! Сдохнешь, и никто не вспомнит!
Елена уехала вместе со своим семейством, хлопнув дверью, а Мария Петровна, оглушенная и раздавленная, два дня пролежала пластом с высоким давлением, под потолком плыли черные мушки. Еле оклемалась.
На третий день, когда голод скрутил желудок, а слабость превратила тело в кисель, она, почувствовав головокружение, буквально доползла до кухни, держась за стену. Заварила чай, приготовила в микроволновке мягкую булочку с маслом и, словно драгоценность, понесла свой скудный ужин в комнату, где так и лежали на столе альбомы.
Она снова начала пересматривать фотографии. Вот она с мужем, вот с Сашкой маленьким, а вот Саша уже взрослый, а рядом с ним — Наталья. Его единственная, по-настоящему любимая жена. Женщина, которую, Мария Петровна, выжила из дома, как выживают из норы опасного зверька.
— Интересно, – тихо произнесла Мария Петровна, и сердце ее забилось чаще, – как сложилась ее жизнь? Жива ли она вообще?
Дрожащими пальцами она перевернула фото. На обратной, пожелтевшей стороне, выцветшими чернилами, Сашиным почерком было написано: «Наташа Иволгина + Саша Скориков = любовь навсегда».
— Иволгина – девичья фамилия Натальи, —задумчиво сказала Мария Петровна. — Она уехала в Нефтеюганск после развода с Сашей и, словно в воду канула, никогда больше не давала о себе знать. А что если попробовать поискать ее в соцсети?
Эта мысль была странной, почти безумной. Зачем она Наталье? Зачем ей помнить о той, кто разрушила ее первый брак? Но Мария Петровна, движимая не рассудком, а каким-то отчаянным, последним порывом, схватилась за телефон.
Поиск занял часа два. Она вглядывалась в десятки лиц, искала бывшую невестку по девичьей фамилии и по фамилии своего сына. Глаза слезились от напряжения, но она упрямо листала страницы. И, наконец, нашла. Наталья Савельева (Иволгина) в Нефтеюганске. Возраст соответствует – 47 лет. Мария Петровна поднесла телефон к самым глазам, присмотрелась к фотографиям, и сердце ее заныло.
— Да это же Наталья!
Бывшая невестка мало изменилась, время пощадило ее: такая же стройная, светловолосая, с открытой улыбкой, и даже прическа почти та же – слегка вьющиеся волосы чуть ниже плеч, как тогда, в девяносто восьмом, когда она впервые переступила порог их квартиры. Судя по фото, она замужем. Ее муж — очень симпатичный, зрелый мужчина лет пятидесяти с волевым подбородком и спокойным, надежным взглядом.
Есть сын — славный подросток лет пятнадцати, копия матери. А иногда на фото мелькала какая-то девушка, взрослая, лет двадцати - двадцати пяти, очень похожая на Наталью, — может, племянница или крестница. В общем, у бывшей невестки все хорошо. Семья, дом, уют. Зачем ей, успешной и счастливой, старуха, которая когда-то с холодной жестокостью выжила ее из дома, сломав ее юную жизнь?
Но все-таки, переборов жгучий стыд, Мария Петровна решилась. Она не могла унести это с собой в могилу. Она написала сообщение и извинилась. Это было даже не сообщение, а целое, длинное письмо, полное слез и запоздалого раскаяния. Она рассказала, что Саша умер, сгорел от водки, так и не найдя себя. Рассказала, что осталась совершенно одна на старости лет, преданная даже теми, кому хотела отдать последнее.
А главное — она написала, что страшно, до боли в сердце раскаивается в том, что разрушила семью сына. «Если бы я тогда не вмешалась, — писала она неровными, прыгающими буквами, — сейчас бы Саша был жив, вы были бы счастливы, и я бы видела его не в могиле, а за одним столом с вами. Возможно». В конце она пожелала Наталье счастья, попросила прощения за все и, обессиленная, вздохнула с облегчением, откладывая телефон. Словно огромный камень свалился с души.
Как вдруг, спустя полчаса томительной тишины, телефон пиликнул, заставив ее вздрогнуть. Пришло сообщение от Наташи. Сердце Марии Петровны ушло в пятки. Она боялась открыть. «Оставьте свой номер телефона, я Вам перезвоню». Всего одна строчка, без обращения, без эмоций. Мария Петровна, холодея от ужаса и надежды, написала свой номер и отправила.
Спустя минут пятнадцать ожидания, которые показались вечностью, раздался звонок. Это позвонила Наталья. Мария Петровна, услышав знакомый, чуть повзрослевший, но все такой же мягкий голос, даже расплакалась, не в силах сдержаться, но быстро взяла себя в руки, судорожно вытирая слезы ладонью. Разговаривали они долго, наверное, час. Сначала скованно, с долгими паузами, потом все более свободно.
Наташа рассказывала о своей жизни на Севере, о том, как строила ее с нуля, о муже-геологе, о сыне-школьнике. Мария Петровна, запинаясь, рассказывала о своей — о вязании, переезде, смерти Саши. Дошло до того, что Мария Петровна, почувствовав неожиданную волну доверия, горько пожаловалась и на подлых племянниц, и на то, что они хотят сдать ее в дом престарелых, чтобы не ухаживать за ней, а после смерти оформить дом на себя.
— У меня ведь совсем никого нет, Наташенька, — вздохнула она в трубку, чувствуя, как снова подкатывает ком к горлу. — Значит, дом им и достанется, этим стервятникам. Хотя, видит бог, мне бы очень не хотелось бы. Лучше бы он сгорел синим пламенем, чем им.
И в этот момент Наталья, помолчав в трубку, произнесла фразу, от которой мир Марии Петровны покачнулся и встал с ног на голову:
— Почему это никого нет? Мария Петровна, у вас внучка есть. Я когда с Сашей развелась, только в Нефтеюганске узнала, что беременна. Семь недель было. Родила дочь, Ритой назвала, Маргаритой Александровной. Ей уже двадцать шесть лет.
Мария Петровна опешила. Телефон чуть не выпал из ослабевших пальцев. Как внучка? Родная, Сашина кровиночка? Господи, этого не может быть. В голове пронеслась мысль о той девушке на фото, очень похожей на Наташу. Так это и есть ее внучка Рита. У нее, у Марии Петровны, есть продолжение. Есть ради кого жить.
Наталья рассказала, что ее дочь, двадцатишестилетняя Рита — непростой человек. Характером, как выяснилось с самых первых лет, вся в бабушку, в Марию Петровну. Та же внутренняя сталь, та же непоколебимая уверенность в собственной правоте, та же неспособность прогибаться под обстоятельства.
В школе Рита была звездой — золотая медалистка с острым, как бритва, умом и внешностью, от которой мальчишки теряли дар речи. Высокая, статная, с копной рыжих, словно полыхающих на солнце волос, она выделялась из любой толпы.
После выпускного, решительно и бесповоротно, она уехала из родного, уютного Нефтеюганска в шумную, чужую Москву, поступила в МГУ на факультет вычислительной математики и кибернетики — и не просто поступила, а прошла на бюджет с такими баллами, что ее фотография еще год висела на доске почета в родной школе. Окончила ВУЗ с красным дипломом, теперь работает в крупной IT-компании, пишет сложнейшие алгоритмы и живет в арендованной, светлой квартире где-то в районе Павелецкой. Не замужем.
— Парни на нее внимание обращают, Мария Петровна, — в голосе Натальи послышалась грустная усмешка, — еще как обращают. Она ведь у меня красавица писаная. Но из-за ее сложного характера ей трудно построить отношения. Рита очень независимая, дерзкая, на язык острая. Скажет слово — будто пощечину даст. Никто не выдерживает, сбегают. Точно такой же были и вы когда-то. Даже Сашка ваш, покойный муж мой, говорил: «Характер у мамы очень непростой».
Мария Петровна слушала, затаив дыхание, и рука, прижимавшая трубку к уху, мелко дрожала. Она не обиделась. Ей вдруг показалось, что она смотрит в странное, искривленное временем зеркало. Вот она сама — молодая, рыжая, дерзкая, уверенная, что весь мир должен плясать под ее дудку. Вот ее жестокий урок, растянувшийся на долгие десятилетия одиночества. И вот ее внучка, идущая по тем же граблям.
Мария Петровна была счастлива. Впервые за долгие, тоскливые годы в ее груди разлилось тепло, похожее на глоток горячего чая в лютый холод. Она робко, запинаясь, словно просила о чем-то неслыханно дерзком, попросила у Натальи передать Риточке бабушкин номер телефона и адрес.
— Сама я не решусь позвонить, Наташенька, — прошептала она, чувствуя, как предательски начинает дрожать голос. — Но если Рита... если она вдруг захочет... если когда-нибудь...
Она не договорила и заплакала. Слезы капали на старую, вытертую клеенку стола, и в этот момент ей было все равно, как она выглядит в глазах бывшей невестки. Наталья, помолчав, тихо сказала:
— Я все передам, Мария Петровна. Обещаю. Но решать будет она сама. Вы ее еще не знаете. Она — стихия.
Всю следующую неделю Мария Петровна была счастлива. Это было тихое, глубокое счастье, не требующее внешних проявлений. Нет, она не надеялась, что внучка позвонит или хотя бы напишет сообщение. Наталья предупредила честно: Рита характером вся в бабушку. А уж себя Мария знала до донышка. Она бы точно не стала звонить. Рита действительно не звонила. Дни шли за днями, телефон молчал, словно в него забыли вставить сим-карту.
Но все равно бабушка была счастлива. Теперь она точно знала, кому оставит дом. Эта мысль грела ее лучше всякой печки. Она решила твердо и бесповоротно: как только получит пенсию в следующем месяце, она поедет к нотариусу и напишет завещание на свою родную внучку, которую никогда не видела и, возможно, не увидит.
То, что Рита — ее внучка, Мария Петровна не сомневалась ни секунды. Девушка на фото, которые она рассматривала теперь ежедневно, была очень похожа на Наталью — тот же овал лица, та же линия губ. Но глаза... глаза были точной копией ее самой, Марии Петровны. И волосы — рыжие, как огонь, как полыхающая в октябре рябина. Такие же были у Марии в молодости, пока седина не превратила их в пепел.
Рита все не звонила, и бабушка уже перестала ждать, как вдруг...
День начался дурно, с тяжелого, низкого неба и настойчивого, злого стука в калитку. Мария Петровна, кряхтя, сползла с кровати, накинула старенький халат и вышла на крыльцо. У забора, словно ворона на ветке, сидела Елена. Рядом с ней, подпирая плечом калитку, стоял ее непутевый сын Виталик с неизменным, мутным взглядом и сладковатым запахом перегара, долетавшим даже до крыльца.
— Теть Маша! — завела Елена без предисловий, едва завидев старуху. — Ты это... давай-ка заканчивай свои концерты! Мы к ней с добром, с заботой, а она, видите ли, в молчанку играет! На звонки не отвечает, трубку не берет! Двор в запущении, вон, лопухи уже с меня ростом вымахали! Ты что же, решила нас за нос водить? Дом обещала, а теперь кочевряжишься?
Мария Петровна, вцепившись дрожащей рукой в перила, выпрямилась во весь свой небольшой рост.
— Ничего я вам не обещала, Елена! — голос ее, хоть и дребезжал, был тверд. — И дом свой я вам не отдам. Убирайтесь!
— Как это не отдашь? — взвизгнула Елена, и лицо ее пошло красными пятнами. — А кто полгода тут горбатился? Кто твои клумбы перекапывал, кто за лекарствами бегал? Мы на тебя время тратили, бензин жгли, а ты теперь в кусты? Не выйдет! Отдавай ключи от дома! Мы с Михаилом должны в любое время приехать и посмотреть, жива ли ты, не окочурилась ли без присмотра!
Виталик хмыкнул и сделал шаг к крыльцу. Мария Петровна попятилась, хватаясь за сердце, но отступать не собиралась…