За окном разливалось теплое майское утро. Воздух уже прогрелся, а солнечные лучи рассыпались по кухонному полу золотыми дрожащими зайчиками. Мария Петровна неспеша, с какой-то почти медитативной тщательностью, вымыла посуду после нехитрого завтрака. Вытерев руки льняным полотенцем, она подошла к окну и выглянула во двор.
Взгляд хозяйки скользнул по клумбам, заросшим сорной травой. Яркие головки тюльпанов сиротливо выглядывали из густой щетины прошлогоднего сухостоя.
— Да, — сказала вслух Мария Петровна, и в груди привычно заныло от осознания собственного бессилия, — нужно привести клумбы в порядок, сделать уборку во дворе, подмести вчерашний мусор, что нанесло ветром.
Но как это все сделать? Она прекрасно понимала, что в ее годы с больной спиной и скачущим давлением с такой работой самой не справиться. Тяжелая физическая работа была ей уже не под силу. Мысль эта была горькой, но привычной.
— Надо бы позвонить племяннице… Елене, пусть поможет, — решила она, чувствуя легкий укол совести за то, что снова придется просить.
Как вдруг, перекрывая птичий гомон за окном, раздалась резкая, требовательная трель телефонного звонка. Смартфон, лежавший на столе, завибрировал и засветился. Мария Петровна, подслеповато щурясь, поднесла его к глазам. На экране определилось, что звонок по мессенджеру. Причем, групповой! Это было странно и неожиданно.
Из родни-то у Марии Петровны только две племянницы – дочери старшего двоюродного брата, ныне покойного. Елена живет в пригороде, занимается хозяйством – куры, свиньи, огород, вечно жалуется на жизнь, но помогает, хоть и без особой радости. А Ольга, младшая подалась в Чехию, там работает уже третий год на заводе по сборке автомобилей и домой приезжает лишь изредка, предпочитая общаться короткими сообщениями. Вот как раз от племянниц групповой звонок.
Мария Петровна улыбнулась своим мыслям. «Вспомнили-таки! Соскучились, видать, сплетницы», — с теплотой подумала она. Присоединилась к звонку, предвкушая обмен новостями, и только собралась поздороваться, произнести свое обычное: «Здрасьте, мои хорошие!», как услышала голос Елены. Голос был резким, каким-то усталым и злым, совсем не похожим на тот, каким она обычно разговаривала:
— Ты и в ус не дуешь в своей Чехии! — с раздражением произнесла Елена. — Работаешь там, понимаешь ли, а я должна бабке помогать, как будто бы мне больше всего нужно! У меня что, своих дел нету? Я ведь тоже не молодею.
Мария Петровна замерла с трубкой у уха. Улыбка медленно сползла с лица.
— А что ты мне предлагаешь? — раздался в динамиках голос Ольги, полный холодного, расчетливого раздражения. — Бросить работу в Чехии и бежать старухе помогать за тридевять земель? Ты это серьезно? Я деньги тебе посылаю, между прочим, на нее же. А ты, значит, теть Маше помогай. Это твоя часть работы, сестренка. Я откупаюсь, ты — отрабатываешь.
— «Деньги посылаю»! — передразнила ее Елена, и в голосе ее прозвучала такая безысходная злость, что Марии Петровне стало холодно. — Она мне надоела уже, сил моих больше нет. Как будто у меня своих забот мало. Ты попробуй тут покрутись! Зорька вчера отелилась, еле разродилась, я всю ночь в хлеву просидела. Виталька опять в запое, уже неделю домой не приходит, бутылки собирает по поселку, позорище. Мишка, старый дурак, палец себе отбил молотком, теперь весь распух, ничего делать не может. А тут еще и теть Маша со своими клумбами да вечными просьбами. Достала, старуха. Каждый раз как на каторгу к ней еду.
— Так не ездий к ней, — голос Ольги прозвучал сухо и жестко, словно она отрезала нитку. — Дом и так наш. Мы с тобой единственные наследницы, это факт. Никого у нее кроме нас нет. А будет надоедать — ну, придумаем что-нибудь. Разберемся по-серьезному. Не впервой.
— Как это? – удивилась Елена, и в ее голосе, на мгновение, промелькнула растерянность, но быстро сменилась хищным любопытством.
— Я вот что думаю, — Ольга явно наслаждалась моментом, смакуя свою идею. — Давай сдадим старуху в Дом престарелых. Чего мы с ней нянчимся? Она, и правда, надоела. Характер у нее, сама знаешь, не сахар. Сколько можно терпеть ее поучения да капризы. А дом ее шикарный, у самого моря, переоформим на себя. Будем туда летом курортников пускать. А бабка пусть на казенных харчах доживает свой век.
— Я бы с радостью, — обрадовалась Елена, и в голосе ее послышалось почти что детское облегчение, словно с плеч свалился огромный камень. — Ты даже не представляешь, как она меня достала. Но как это сделать-то? У нее ведь и паспорт, и документы на дом... просто так не получится.
— Погоди, не кипишуй. Я тут навела кое-какие справки, посоветуюсь с юристами. Есть у меня один знакомый, он как раз такими делами занимается — с недвижимостью и недееспособными. Все грамотно обтяпаем. Не бойся, сеструха, избавимся от старухи! И дом наш! — засмеялась Ольга, и смех этот был похож на скрежет металла.
У Марии Петровны задрожала рука, в которой она держала трубку. Дрожь была мелкой, противной, пальцы вдруг стали чужими и непослушными. До нее, наконец, дошло, осознание ударило под дых. Она поняла, что к групповому звонку кто-то из племянниц, скорее всего, рассеянная в последнее время Елена, присоединил ее случайно.
Она отключилась, не чувствуя под собой ног. Тяжело, мешком, опустилась на колченогий стул, и из груди ее вырвался глухой, надсадный стон. А потом хлынули слезы — горькие, жгучие слезы старого, никому не нужного человека. Она плакала и не вытирала их, позволяя им течь по щекам, по глубоким морщинам, оставляя мокрые дорожки на воротнике старенькой ситцевой блузки. И в этот момент, с безжалостной яркостью, перед ней пронеслась вся ее жизнь.
Большую часть жизни она прожила вдовой. Ее муж – Василий Ильич Скориков, человек веселый, шумный, с огромными, как ковши, ладонями и добрым сердцем, погиб в пожаре, спасая детей из горящего дома. Это была его работа, его долг, и он выполнил его до конца. Он был пожарным, настоящим, без страха и упрека, и в том страшном ревущем пламени остался навсегда сорокалетним героем. Мария в 36 лет стала вдовой.
Сыну Сашке было на тот момент 10 лет, и он, оглушенный горем, жался к матери, не понимая, почему папа больше никогда не придет домой. И тогда мать решила: всю себя, без остатка, она посвятит воспитанию сына. Это было ее спасением, ее смыслом. На те немалые по тем временам денежные средства, которые ей выплатили после гибели мужа, да еще добавили из своего кармана ребята-пожарные, профсоюз помог, она купила трехкомнатную кооперативную квартиру в новом, только что сданном доме. Это было в 1986 году. Квартира казалась им с Сашкой огромной, светлой, целым миром, в котором они должны были жить дальше.
После гибели Василия, Мария тряслась над Сашкой, как над самой большой драгоценностью, над хрупкой хрустальной вазой, которую страшно разбить. Она окружила его не просто заботой, а удушливым, тотальным контролем, замешанным на животном страхе снова потерять родного человека.
Контролировала каждый его шаг, каждую мысль. Запрещала заниматься спортом или боевыми искусствами и даже футболом во дворе с мальчишками, поскольку это травмоопасно по ее мнению. Ей постоянно мерещились разбитые коленки, переломы, больницы.
— Ты у меня один, — шептала она, поправляя одеяло, — ты должен быть в безопасности. Ради меня, Сашенька. Я не переживу, если с тобой что-то случится.
Авторитет матери, ее фанатичная, слезливая любовь, сильно давил на Сашку, и он не выдержал такого давления. Уж такой у него был характер — мягкий, податливый, уступчивый, ему проще было подчиниться, надеть шапку, когда не холодно, и не ходить на каток, чем спорить и скандалить с мамой, видеть ее слезы и хватания за сердце.
Постепенно, сам того не замечая, Сашка превратился в домашнего, удобного, «хорошего» по мнению матери мальчика. Он на всех парусах спешил из школы домой, чтобы мама не волновалась, а по вечерам, сделав уроки, помогал матери распускать старые свитера или бегал по магазинам в поисках дефицитных ниток для вязания крючком.
В девяностые было не просто достать хорошую пряжу, а еще труднее – купить хорошую, модную, эксклюзивную шерсть. Мария Петровна вязала на заказ изумительные по красоте кофточки, юбки, платья, ажурные салфетки и скатерти. С этих денег и жили, потому что с работы ее сократили в числе первых.
Мария Петровна работала лаборантом в научно-исследовательском институте, который занимался какими-то разработками для оборонки. В перестройку все рухнуло в одночасье: институт закрыли, финансирование прекратили, а сотрудников отправили в «свободное плавание». И Мария удержалась на плаву благодаря своему ремеслу. Вязание было не просто хобби, это стало их спасательным кругом в бушующем море девяностых.
Кроме того, она, проявив изрядную настойчивость, научила вязать и Сашку. Поначалу он, краснея и смущаясь, путал петли, но мать была неумолима. «У тебя талант, Сашенька, — говорила она, направляя его руку. — Мужские руки в этом деле — редкость и золото. Помогай матери». Сашке это не нравилось, он чувствовал себя девчонкой, но постепенно втянулся, обнаружив в себе усидчивость и аккуратность, ведь спорить с мамой он не хотел, да и не умел. Это стало их общей, почти ритуальной жизнью: два силуэта в круге света от торшера, склонившиеся над спицами и крючками.
В 1993 году Сашка окончил школу, задумался, чем заниматься дальше, и тут мама, конечно, подсуетилась. Одна мысль о том, что ее драгоценного мальчика заберут в армию, в этот страшный, неуправляемый мир дедовщины и казарм, приводила ее в ужас.
Через старых знакомых, через бывших коллег мужа, она добилась того, чтобы Сашку признали негодным для срочной службы в армию. У него вдруг обнаружилась какая-то особая форма плоскостопия и что-то по части психиатрии, и сын не пошел служить, как другие ребята. Затем, видя, как рушатся старые связи и обесцениваются дипломы, она настояла, что незачем ему идти учиться, тем более, высшее образование сейчас никому не нужно, только время терять.
— Сейчас время бизнесменов, Сашенька, — сказала мать, раскладывая на столе мотки новой пряжи. — Люди торгуют всем подряд, а у нас в руках золотое ремесло.
И Сашка снова кивнул, отложив в сторону справочник для поступающих в вузы. Они продолжили вязать на заказ и жили в своей квартире, как в скорлупе, отгородившись от мира. И однажды, теплым весенним вечером 1998 года, в их дом пришла девушка-студентка.
Звали ее Наталья. Было ей лет 20, и она была похожа на глоток свежего воздуха в их затхлом, пропахшем старыми вещами жилище. Девушка была сиротой, училась в техникуме на какую-то специальность, связанную с добычей нефти и газа, и пришла, чтобы заказать модный, увиденный в каком-то заграничном журнале, связанный крючком сарафанчик. Сашке девушка понравилась с первого взгляда. Он смотрел на нее, раскрыв рот, и чувствовал, как в груди что-то переворачивается.
Он дико стеснялся своего занятия, вдруг оно показалось ему постыдным, недостойным мужчины, и потому покраснел до корней волос, отказался снимать с нее мерки и вообще признаваться, что умеет вязать. Александр, запинаясь, предложил ей чаю и попросил подождать маму, которая ушла на рынок.
И пока они ждали Марию Петровну, разговорились. Сначала робко, а потом, встретив в глазах друг друга искренний интерес, разговорились по-настоящему. Они понравились друг другу. Саша чувствовал, как от ее смеха у него по спине бегут мурашки, а Наталье, привыкшей к одиночеству сиротства, он показался таким надежным, спокойным, домашним. Уходя, Наталья, смущаясь, оставила Саше номер телефона в общежитии, написав его на клочке газеты.
Саша начал звонить девушке с домашнего телефона, судорожно оглядываясь на дверь, когда матери не было дома. Мария Петровна по вечерам иногда уходила к клиенткам – отвезти свитер или к спекулянтке за пряжей. Тогда Саша, с бешено бьющимся сердцем, набирал заветный номер и часами разговаривал с Натальей. Они говорили обо всем: о книгах, о море, о том, как она хочет уехать на север, заработать денег и посмотреть мир. Для Саши это был глоток свободы, его тайная, никому не принадлежащая жизнь.
Все закончилось тем, что Саша и Наталья расписались втайне от матери Александра. Это был тихий заговор, акт отчаянной любви. Мария Петровна, узнав об этом, была в шоке, в ярости, кричала, что сын предал ее, что какая-то проходимка окрутила ее мальчика.
Но потом, остыв и все рассчитав холодным умом, подумала, что эту деревенскую девку-сиротку, у которой за душой, кроме котомки, была только древняя бабка где-то в станице, можно воспитать под себя, перекроить на свой лад. У нее, пожалуй, есть хватка. Будет, например, торговать вязаными вещами на рынке, стоять целый день на ногах.
В общем, Мария Петровна, скрепя сердце, смирилась, и молодожены начали жить в их трехкомнатной квартире. Сначала все шло ровно, даже хорошо. Наталья училась, по выходным она согласилась продавать на рынке вязаные вещи, и дела у нее шли бойко, а вечером молодые всегда были дома, под присмотром. Саша вязал, Наталья делала домашние задания, и Марии Петровне казалось, что она все контролирует.
Но наступило время, когда Наталья получила диплом, и вот тогда все изменилось. Она начала, сначала робко, а потом все настойчивее, уговаривать Сашу поехать в Нефтеюганск с ней – туда, где ей, молодому специалисту, предложили хорошую работу и даже давали небольшую комнату в семейном общежитии, настоящий, взрослый шанс.
Мария Петровна была в шоке, когда узнала. Мысль о том, что сына увезут из-под ее крыла, повергла ее в ужас. И с этого дня она начала настоящую, затяжную войну с невесткой, пытаясь сломить ее волю, ее сопротивление, ее дерзкое желание жить своей жизнью. Она пыталась подмять ее под себя, как подмяла когда-то Сашку.
Первые ссоры были тихими, похожими на разведку боем.
— Наташа, ну куда вы поедете? — недоумевала Мария Петровна, поджимая губы и демонстративно гремя сковородкой. — Там же Север, холод, тьма полярная. Сашенька у меня мальчик болезненный, нежный, он там пропадет.
— Мария Петровна, но ведь там жизнь! — горячилась Наталья. — Там зарплаты, перспективы! А что мы тут? До пенсии свитера вязать? Саша, ну скажи ты ей!
Саша лишь мялся в дверях, переводя взгляд с матери на жену и не решаясь произнести ни слова.
Со временем стычки становились все злее и откровеннее. Мария Петровна, чувствуя, что почва уходит из-под ног, перестала стесняться в выражениях.
— Я тебя, девонька, насквозь вижу, — шипела она, заступая дорогу Наталье в коридоре. — Явилась в дом на все готовенькое, ни кола ни двора, а туда же – учить нас, как жить! Думаешь, я не знаю, зачем тебе мой Сашка нужен? Квартиру нашу хочешь к рукам прибрать, а потом вышвырнуть меня? Сейчас вот уже начинаешь шантажировать своим Севером. Давишь на то, что сына от меня увезешь? Давишь, чтобы сломать меня, подчинить себе?