Полки были пустыми. Стелла стояла посреди большой комнаты и не сразу поняла, что изменилось, потому что стало слишком много воздуха там, где раньше книги стояли в два ряда.
Отец собирал их всю жизнь. Техническая литература, собрания сочинений, справочники с карандашными пометками на полях. Стелла помнила, как в детстве вытаскивала из нижнего ряда толстый том энциклопедии, устраивалась на полу, подложив под живот подушку, и листала картинки.
Динозавры, вулканы, схемы паровых двигателей. Отец садился рядом, объяснял, водил пальцем по чертежам. Руки у него были сухие, с въевшейся машинной чернотой, которая не отмывалась никаким мылом.
Папа ушел, когда Стелла только-только окончила универ.
Мать долго жила одна, привыкла готовить на одну себя, разговаривать с телевизором, ходить в магазин строго по списку. А потом привела Платона. Расписались они быстро, не прошло и полугода после знакомства.
Стелла приехала к матери в субботу без предупреждения. Открыла дверь своим ключом, прошла в гостиную и остановилась. Полки были пустые.
Только пыльные прямоугольники на полках там, где стояли книги, и рядом – свежая царапина на обоях, след от чего-то тяжелого.
– А где папины книги?
Мать Роза стояла на пороге кухни. Большая, рыхловатая, в кофте на размер больше, с отросшими темными корнями. Она засмеялась, громко и резко, как всегда, когда нервничала.
– Ну, Платоша говорит, пылесборник. Что мы, в библиотеке живем? Он же мебель хочет поставить, шкаф-купе заказали.
– Куда он их дел?
– Ну… вынес. На помойку, наверное.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Платон вышел из спальни, загородив собой проход.
– А, приехала, – он морщил лоб, разглядывая Стеллу. – Чего стоишь? Книжки ищешь? Выкинул. Барахло, пыль одна. Привыкай, я тут теперь хозяин.
Стелла молча смотрела на него. Хотелось припечатать его, от чего бы он уменьшился, съежился, но слов не нашлось, только оторопь. Отец собирал эти книги тридцать с лишним лет, а этот человек вынес их на помойку.
– Эти книги папины, – негромко проговорила она. – Он их собирал всю жизнь. Вы не имели права.
Платон отмахнулся и усмехнулся.
– Имел, не имел... Я тут живу, и мне решать, что тут лежит.
Стелла не стала спорить. Повернулась, вышла из квартиры, спустилась во двор.
***
У подъезда стоял Федор, сосед с третьего этажа, бывший фрезеровщик, сутулый, с вечной трубкой в зубах. Отца знал давно, еще с тех пор, когда оба работали на заводе. Федор окликнул Стеллу, она обернулась.
Он стоял у скамейки, а рядом на земле лежала стопка книг, перетянутая бельевой веревкой.
– Вот, – Федор вытащил трубку изо рта. – Успел подобрать. Пошел мусор выносить и увидел их, возле контейнера лежали. Почерк-то Лешин, пометки на полях…
Стелла присела, развязала веревку. Та энциклопедия с динозаврами, справочник по электрике. Сборник рассказов с закладкой на середине.
Она прижала книги к груди и посмотрела наверх, на окна маминой квартиры. Мать стояла у окна и смотрела вниз, но, когда Стелла подняла голову, отошла.
– Спасибо, дядь Федь.
– Н-да, – Федор надел кепку и пошел к подъезду. – Лешка бы не одобрил. Эх.
Стелла увезла книги к себе, поставила на полку над рабочим столом. В химчистке, где она работала приемщицей, сменщица поинтересовалась, чего она такая хмурая. Стелла пожала плечами, она и без того прихрамывала на левую ногу после старой травмы, а тут еще и лицо окаменело.
А через пару дней Платон позвонил сам. Голос в трубке был громкий, хозяйский:
– Фотки отца забери. Устроила тут музей... Мне уже неудобно перед людьми.
***
Стелла смогла приехать к матери только через неделю. За это время она кое-что узнала. Например, тетя Валя, давняя мамина подруга, посетовала, что уже почти месяц не видела ее…
Фотографий отца на стенах не было. Ни свадебной, где он стоял в плохо сидящем костюме и улыбался почти что одними глазами. Ни той, где держал маленькую Стеллу на руках, и она тянулась к его уху.
Ни групповой с заводскими друзьями, где отец стоял с краю, засунув руки в карманы, потому что стеснялся.
– Мама, где фотографии папы?
Роза опять засмеялась этим своим громким нервным смехом, от которого хотелось закрыть уши.
– Ну, Платоша попросил. Говорит, неловко ему. Я убрала в коробку, в кладовку. Они же целые, я не выбросила!
– Он попросил или приказал?
Мать замолчала. Потом сказала тихо, как будто оправдываясь:
– Ну он же мой муж. Ему виднее. Ты же понимаешь, мне одной тяжело было. А с ним спокойно. Он, конечно, строгий, но…
Стелла осмотрелась внимательнее.
– Мам, я смотрю, он и твои фотографии убрал. Подруг отвадил, я тут с тетей Валей созванивалась, она говорит, ты почти месяц не приглашаешь ее в гости...
Роза замотала головой, словно услышала что-то неприличное.
– Ну что ты, он не запрещает. Просто говорит, нечего тут базар устраивать. Он же устает. Он, между прочим, свою квартиру сдает, а деньги в семью…
Стелла зацепилась за это. «Свою квартиру сдает». Значит, у него есть квартира, а живет он здесь, в папином доме, и командует. Из комнаты доносился голос Платона. Он говорил по телефону, громко, уверенно:
– Ну я ж говорю, надо по-мужски. Я тут порядок навел, женское барахло повыкидывал…
Когда мать ушла на кухню, Стелла прошлась по комнате, а потом полезла в диван за семейным альбомом, не хватало еще, чтобы Платон и его конфисковал. А в диване обнаружилась бутылка дешевого горячительного. Заначка, вот что это было. «Хозяин» прятал от жены бутылку в диван.
Стелла не стала трогать бутылку. Она взяла альбом и пошла на кухню. Мать мыла посуду на кухне за Платоном, который обедал и оставил тарелку на столе, даже не сполоснул.
– Мама, – окликнула Стелла с порога. – Я заберу папины фотографии и этот альбом. Пока это все тоже не пропало.
– Ну забери, конечно, – мать даже не обернулась.
Стелла вытащила из кладовки коробку с фотографиями и альбомом. А заодно сунула под кровать в бывшей своей комнате пакет с несколькими книгами отца, которые нашла на антресолях. Платон туда не лазил.
Перед уходом она столкнулась с Платоном в коридоре. Он загородил проход, скрестив руки, и процедил:
– В следующий раз звони заранее. Это мой дом. Не привыкла к простой вежливости, что ли?
Стелла остановилась и посмотрела ему в глаза.
– Это мамин дом, – проговорила она, – и папин дом. И мой тоже. А вы тут гость.
– Гость?! – возмутился Платон. – Я муж! Законный! А ты кто? Приходящая дочка?
Стелла ничего не стала ему говорить.
***
Две недели Стелла не ездила к матери. Работала в химчистке, принимала чужую одежду: пиджаки, платья, пальто. Люди приносили вещи с пятнами, разводами, запахом чужой жизни. Стелла заполняла квитанции, записывая дефекты: «пятно на лацкане, потертость рукава, разрыв подкладки». Иногда ей казалось, что она пишет диагнозы – не вещам, а людям, которые их носят.
Мать не звонила, Стелла тоже не звонила. Ждала. Каждый вечер клала телефон на стол экраном вверх и смотрела, не загорится ли. Не загорался.
В воскресенье она поехала без предупреждения. Дверь открыла не мать. Открыл Платон, и за его спиной Стелла увидела кухню: накрытый стол, два мужика за ним, разгоряченные, рядом бутылки, тарелки с нарезкой.
Гости сидели, а мамы дома не было.
– А, это ты, – Платон не отходил от двери. – Мать в магазин пошла. Чего надо?
Стелла вошла молча, Платон не стал удерживать, при друзьях неудобно.
– Мужики, это дочка жены, – бросил он через плечо, возвращаясь на кухню. – Все ходит, ходит. Привыкнуть не может, что тут теперь мужик живет, а не книжки пылятся.
Один из приятелей хмыкнул. Второй отхлебнул из стакана и промолчал.
Стелла прошла в большую комнату. Там, где раньше стояли книжные полки, теперь возвышался шкаф-купе с зеркальными дверцами. А в углу – папино кресло, старое, с протертыми подлокотниками. Отец сидел в нем каждый вечер, читал, иногда засыпал с книгой на коленях.
В кресле сейчас развалился один из приятелей Платона, перебравшись из кухни со стаканом в руке.
– Давно пора это барахло на помойку, – Платон говорил на кухне, не понижая голоса. – Да жена цепляется. Говорю ей, новое купим, нормальное. А она – память, память. Какая память? Мусор один.
Стелла стояла на пороге комнаты и смотрела на чужого человека в папином кресле, на стакан, оставляющий мокрый круг на подлокотнике. Она повернулась и пошла к дивану. Опустилась на колени и открыла ящик. Там лежало уже несколько бутылок.
Она вытащила из ящика одну бутылку, вторую, третью. Поставила на стол перед гостями, аккуратно, в ряд.
– Вот чем хозяин тут занимается, – усмехнулась она. – Прячет от жены заначку, как мальчишка.
Платон встал.
– Ты чего? Ты чего творишь?
– У хозяина, между прочим, своя квартира есть, – продолжила Стелла, не повышая голоса. – Он ее сдает. А здесь – мамин дом. Папин дом. И мой дом тоже, у меня тут есть доля, если что.
Платон шагнул к Стелле, шея у него покраснела, морщины на лбу превратились в глубокие борозды.
– Пошла вон! Пошла из моего дома!
– Это не ваш дом, – возразила Стелла.
Она прошла в бывшую свою комнату, вытащила из-под кровати пакет с книгами, который спрятала при прошлом визите. Платон шел за ней по коридору и что-то говорил, но она уже не слушала.
Вскоре мать вернулась из магазина. Вошла с двумя пакетами, увидела Стеллу с книгами, Платона с красным лицом, его приятелей, бутылки на столе.
– Что… Что случилось?
Стелла остановилась перед матерью, посмотрела ей в лицо.
– Мам, – вымолвила она, – когда он и твои вещи выбросит, не звони мне.
Мать ничего не ответила.
***
Прошло несколько месяцев. Книги отца Стелла перевезла в свое съемное жилье, и они теперь стояли на полке над рабочим столом.
Мать не звонила, Стелла тоже не звонила ей.
Федор заходил в химчистку сдать куртку и рассказал ей, что Роза стала тише, перестала смеяться этим своим громким смехом, одевается все в то же – кофты на размер больше, словно хочет исчезнуть в них. Платон живет у нее, но его «заначку» Роза вылила в раковину. Друзья больше не приходят.
Стелла на это только плечами пожала. А что тут можно было сказать?