Я открыла приложение банка, набрала привычную сумму и впервые за столько лет нажала «Отмена». Палец завис над экраном, потом ткнул уверенно, коротко. Телефон лег на стол. Мне тогда было уже за тридцать, а я до сих пор стригла челку сама перед зеркалом в ванной, потому что тратить деньги на парикмахерскую было жалко.
Мама называла меня опорой, единственной надеждой. Говорила это с такой благодарностью, что я и вправду чувствовала себя нужной. Конечно, чувствовала. Когда тебе в восемнадцать говорят «без тебя пропадем» – ты веришь и тянешь.
Потому что не умеешь иначе.
Мама была замужем дважды. С моим отцом разошлась, когда я еще под стол пешком ходила. Потом появился отчим, родился Эдик. Когда я поступала в универ, отчим ушел. Мама осталась с маленьким сыном, а я, первокурсница, осталась с мамой.
Подрабатывала, потом перевелась на заочное, нашла постоянную работу. Большую часть зарплаты отдавала домой.
***
Эдик поступил на бюджет. Я тогда работала в логистической компании, обедала обычно с Ритой из соседнего отдела, крупная, шумная, она на все имела свое мнение. Мне было хорошо рядом с ней. Рита не лезла с вопросами, но и молчать не умела.
Вечером я позвонила маме. Сказала осторожно, что теперь буду помогать пореже, что пора нам с мужем копить на свое жилье. Мама помолчала.
Потом сказала тем голосом, тягучим, с придыханием, словно ей трудно дается каждое слово:
– Кир, ну как так-то, а? Эдик на бюджете, но это ведь не значит, что ему хватает. Ему же нужно есть, одеваться. Он не сможет учиться и работать одновременно. А ты замужем…
Я промолчала. Хотела сказать: а я смогла. Но вместо этого проглотила и это, как глотала все остальное. Мама добавила, что времена другие, что нагрузка в университете сейчас больше, что мальчику нужно сосредоточиться на учебе. Мальчику…
Эдику было почти девятнадцать, приземистый, крепкий, в очках с тонкой оправой. Он носил джинсы с дырками и называл это стилем. Мне в его возрасте хватало одной пары джинсов на два сезона, и назывались они не стилем, а единственными.
Я перевела деньги. Как всегда. Открыла приложение, набрала сумму, нажала «Отправить».
А потом, уже перед сном, листала ленту. И наткнулась на фотографию Эдика: новый телефон, коробка на столе, довольная физиономия. Подпись: «Наконец-то, нормальная камера!»
Я закрыла приложение. Мысль была короткая и неприятная: почему мама с него не спрашивает? Я тут же себе ответила: он же маленький еще.
Через несколько дней мама позвонила и рассказала, что Эдик прислал ей стикер с тортиком на день рождения. Голос у нее был теплый, довольный. Я подумала, а мне он тоже присылал стикер на день рождения.
Именно стикер. И ни слова от себя.
***
С третьего курса Эдик начал подрабатывать, и я перестала переводить деньги. Но вскоре мама позвонила с претензией. Выяснилось, что Эдик все заработанное тратит на себя. Мама не считала возможным требовать у него, это же его личные деньги. А мои деньги, стало быть, всегда были общими…
Еще чуть позже выяснилось, что отец оставил мне квартиру. Небольшую, в спальном районе. Я ездила туда по выходным и потихоньку делала ремонт. Муж помогал, когда мог. Мы планировали переехать туда, когда закончим ремонт.
Мама узнала про квартиру от меня, поздравила, а потом спросила:
– Кир, а у тебя ведь были какие-то накопления? Может, отдашь Эдику на первый взнос? Ему же тоже где-то жить надо.
Я стояла на кухне отцовской квартиры, в руке – валик, на полу – газеты. Вокруг пахло свежей краской, и от этого запаха першило в горле. Мама говорила ровным голосом, будто просила передать соль.
– Мам, эти деньги на ремонт. И на переезд. Мы с мужем планируем.
– Ну, муж же твой работает, – отмахнулась мама. – Он заработает. А Эдику сейчас нужнее.
Я аккуратно положила валик на газету.
– Нет, – сказала я. – Не отдам.
Мама вздохнула, протяжно, с надрывом, как вздыхала всегда, когда хотела показать, как ей тяжело.
– Ну, как знаешь, – сухо бросила она.
Я положила телефон на подоконник и вернулась к стене. Красила молча, широкими ровными мазками.
***
За обедом на следующий день Рита рассказывала про свою семью:
– Я маме помогала лет пятнадцать. Потом поняла одну вещь: чем больше даешь, тем больше с тебя берут. И братец мой так и не научился сам себя кормить. Я перестала, и он через полгода устроился на работу. Надо же, какое совпадение!
Рита хмыкнула и подцепила вилкой котлету. Я сидела напротив и жевала бутерброд, который сделала утром на скорую руку. Не ответила ничего. Но вечером открыла приложение банка, чтобы перевести маме обычную сумму. Набрала цифры, посмотрела на экран и закрыла приложение.
Легла спать. Утром перевела, но впервые с опозданием на сутки, и это опоздание ощущалось как трещина в стене, которую заделать уже нельзя.
Мама перезвонила через неделю и попросила добавить к переводу еще, за коммуналку. Голос ее был жалобный, привычный.
***
Через полгода я забеременела. Мама поздравила коротко, без лишних слов. А через две недели позвонила снова.
– Кир, ты же в декрет уйдешь? Декретные будут? Может, хоть часть будешь мне переводить? Тебя ведь муж содержит, тебе-то эти деньги...
Я сидела на диване, ноги поджаты, на коленях ноутбук. Живот еще был почти незаметный, но я уже привыкла класть на него ладонь, просто так, без повода.
– Мам, ребенок стоит денег. Памперсы, одежда, коляска...
– Ну, муж купит, – перебила мама. – Это его обязанность. А ты могла бы подумать обо мне. Я все-таки одна, пенсия маленькая.
Я молча слушала. Мама перешла на шепот, а это означало, что она волнуется и хочет, чтобы я это заметила:
– Ты ведь не бросишь меня? Я всегда на тебя рассчитывала. Всегда.
Мы поругались. Я сказала, что не могу больше быть кошельком для всей семьи. Мама ответила, что я стала жестокой, и бросила трубку.
***
Прошло несколько недель. Эдик к тому времени работал, но жил у мамы вместе с беременной девушкой. Мама ни слова ему не говорила про деньги, ни копейки не просила.
А потом мне позвонил Эдик. Голос его был уверенный, спокойный, как голос человека, которому никогда не приходилось оправдываться за свои траты.
– Кир, тут такое дело. У тебя же квартира отцовская стоит пустая? Мы с Алиной думали, может, пока поживем там? Тут тесно, мама нервничает. Временно, пока не встанем на ноги.
Я молчала, в ушах шумело. Потом спросила:
– Это мама предложила?
Эдик замялся и сказал:
– Ну, мы обсуждали. Она сказала, что у тебя все равно ремонт там не закончен, вы пока на съеме.
Я положила телефон на стол. Экран еще светился, Эдик что-то говорил, но я уже не слышала. Стояла у окна, держала ладонь на животе и смотрела на двор. Во дворе мальчишка катался на самокате.
Позвонила маме. Та взяла трубку сразу, будто ждала.
– Мам, ты Эдика надоумила, чтобы он попросил у меня квартиру?
– Я ничего ему не говорила, – мама заговорила быстро. – Я просто сказала, что квартира стоит пустая...
– Мама, – я говорила тихо. – Эту квартиру мне оставил отец. Мой отец. Не Эдика. Я туда вложила каждый свободный рубль, который у меня появлялся, пока ты просила переводить тебе деньги. Я красила там стены, когда ты звонила и спрашивала, не могу ли я добавить за коммуналку. Я планировала там жить со своей семьей.
– Но Эдику...
– Эдик работает. Эдик зарабатывает. Эдик ни разу за все эти годы не перевел тебе ни рубля, и ты ни разу не попросила. Ни разу, мам. А у меня ты просила всегда. С восемнадцати лет. Мои деньги – семейные, его деньги – личные. Ты вырастила из меня кошелек, а из него – человека, который считает, что так и надо. Это не я вас бросаю. Это вы привыкли меня использовать и удивляетесь, что я перестала вас спонсировать.
Мама молчала. Потом сказала тонким, незнакомым голосом:
– Ты несправедлива.
– Может быть, – ответила я. – Но я впервые справедлива к себе.
Нажала отбой.
***
Вскоре мы с мужем переехали в отцовскую квартиру и обустроили ее. Эдик с Алиной так и живут у мамы. Мама нервничает, жалуется соседкам на тесноту, на то, что дочь отвернулась от нее. Эдик работает, зарабатывает неплохо, но маме не дает ни копейки.
Мне она звонит раз в месяц. Спрашивает, не могу ли перевести за свет, опять задолженность. Я перевела один раз, на Новый год. Второй раз – нет. Третий – тоже нет.
Мне не жалко денег, просто я знаю, что если переведу, все вернется на круги своя.
Иногда меня, впрочем, мучают сомнения, имела ли я право вот так обрубать помощь матери?