Глава 29
Чёрный костюм сидел на Андрее безупречно, подчёркивая благородную бледность лица и скорбный излом бровей. Под прицелом телевизионных камер его взгляд мгновенно становился потухшим, отрешённым от мирской суеты. Он заученно подносил к глазам белоснежный платок, и миллионы зрительниц по ту сторону экрана замирали от сострадания. Голос Андрея, вибрирующий от сдерживаемых слёз, разносился по студии, повествуя о великой, безвременной ушедшей любви к Светлане. Он умел держать паузу. Умел ловить ракурс. Похороны жены, обернувшиеся личной трагедией, стремительно превращались в его главный, самый успешный карьерный проект.
Но настоящим кошмаром для семьи стало то, что происходило за кулисами этого глянцевого траура. Андрей начал брать с собой на эфиры маленького Максима. Пятилетний мальчик, одетый в такую же строгую чёрную рубашку, как у отца, выглядел среди бутафорских декораций и кричащих экспертов испуганным сонным зверёнком. Его сажали на огромный кожаный диван, направляли в лицо софиты, и ведущие с притворным сочувствием заглядывали ребёнку в глаза, выспрашивая, как сильно он скучает по маме.
Нина Леонидовна смотрела эти выпуски, вцепившись пальцами в подлокотники старого кресла. Сердце безутешной от горя женщины, разрывалось от боли и бессилия. Каждый вечер, когда зять возвращался домой, пахнущий студийным гримом и дешёвым триумфом, она пыталась воззвать к его разуму.
— Андрей, я умоляю тебя, остановись, — Нина Леонидовна преграждала ему путь в прихожей, когда Максим, едва передвигая ноги от усталости, уходил в свою комнату. — Не мучь ты ребёнка. Неужели ты не замечаешь, что происходит? Он же заикаться начал! Ты просто ломаешь ему психику ради этих проклятых передач!
Андрея эти слова злили. Благостная скорбь слетала с него, как шелуха, обнажив холодное, раздражённое нутро. Он резко дёргал молнию на куртке и , сузив глаза, говорил
— Вы ничего не понимаете, Нина Леонидовна, — процедил он сквозь зубы, стараясь говорить тихо, но в его голосе звенела неприкрытая злость. — Максиму нужно привыкать к публичности. Общество должно видеть нашу общую боль. Это память о Свете, понимаете вы своим недалёким умом? Память! К тому же за эти эфиры платят такие деньги, которые вам и не снились. На что, по-вашему, я должен растить вашего внука? Наследство я ещё не получил, как мне жить, а за это платят огромные деньги.
— Свете не нужна такая память! — со слезами на глазах кричала женщина, прижимая руки к груди. — Она ненавидела фальшь. А ты... ты торгуешь её смертью и здоровьем собственного сына! Вчера на шоу этот ведущий так орал, что Максимка даже сказать ничего не мог от испуга, ты хоть это видел со своего почётного места?! Он ночью просыпается и плачет, Андрюша! Пожалей мальчика!
— Хватит истерик, — отрезал Андрей, вешая куртку на вешалку с такой силой, что плечики жалобно звякнули. — Я отец, и я решаю, что лучше для моего сына. Завтра у нас утренний эфир на федеральном канале. Одежда Максима должна быть чистой и отглаженной. И не смейте настраивать против меня ребёнка, иначе я просто запрещу вам с ним видеться.
Эти слова прозвучали как окончательный приговор. Нина Леонидовна отступила, глотая горькие слёзы. Она знала, что зять не шутит. После смерти Светланы он стал полноправным хозяином положения, а она — лишь бесплатной прислугой, чьё мнение никого не интересовало.
Ночью Нина Леонидовна долго не могла уснуть. Она тихонько проскользнула в детскую и села на край кровати внука. Максим спал беспокойно, метался по подушке и что-то бессвязно бормотал. Женщина гладила его по шелковистым волосам, и в её голове зрел отчаянный, пугающий план. Она поняла, что разговоры бесполезны. Андрея поглотила жажда славы и лёгких денег, он не остановится, пока окончательно не погубит душу мальчика.
На следующий день события развивались стремительно. Едва Андрей уехал на очередную предварительную встречу с продюсерами, Нина Леонидовна достала из шкафа дорожную сумку. Руки её дрожали, но в груди горела твёрдая, холодная решимость. Она собрала самые необходимые вещи Максима, его документы, которые предусмотрительно спрятала ещё неделю назад, и свои сбережения.
— Бабушка, а мы разве не едем на те-телевизор? — тихо спросил Максим, наблюдая за её суетливыми движениями. Он так и не мог сказать целиком слово, а в его глазах застыл страх.
— Нет, маленький мой, — Нина Леонидовна присела перед ним на корточки и крепко обняла. — Больше никакого телевизора. Никаких злых дядей и тётей. Мы едем в путешествие. К морю помнишь, как мама обещала?
Мальчик вдруг всхлипнул, но это были слёзы облегчения. Он доверчиво вложил свою маленькую ладошку в руку бабушки.
Телефон она выключила ещё по дороге к вокзалу, чтобы Андрей не смог их отследить.
***
На вокзале, как всегда, было многолюдно. Сердце Нины Леонидовны бешено колотилось в груди, когда она подошла к кассе дальнего следования.
— Два билета до Кирова, — выдохнула она, протягивая в окошко свой паспорт и свидетельство о рождении Максима. — Мне покороче маршрут, пожалуйста, чтобы без долгих пересадок.
Кассирша, равнодушная женщина с усталыми глазами, лениво взяла документы. Она вбила данные в компьютер, но на свидетельстве о рождении её палец замер. Ногти, выкрашенные дешёвым лаком, постучали по пластиковой корочке документа. Она посмотрела на Нину Леонидовну, затем на бледного, испуганного мальчика, который прижимался к подолу бабушкиного пальто.
— Ваша фамилия не совпадает с фамилией ребёнка. Вы кем ему приходитесь? — сухо спросила кассир.
— Я бабушка. Родная бабушка, — голос Нины Леонидовны дрогнул, выдавая крайнюю степень волнения.
— Где нотариальное согласие от родителей на перевозку ребёнка? Или доверенность? Без разрешения от родителей я не имею права оформить билет на третьих лиц, — отчеканила женщина, возвращая документы через узкое окно. — Правила такие. Мужчинам и женщинам без документов детей не возим. Следующий!
Мир вокруг Нины Леонидовны покачнулся. Она словно оглохла. В ушах зашумело, а привокзальный зал с его суетой и объявлениями диктора поплыл перед глазами. Ловушка захлопнулась. Андрей не был юристом, но знал, что без его согласие она никуда не может увезти ребёнка. Поэтому он не давал ей никаких бумаг, держа тёщу на правах бесправной няньки. Без его подписи и печати нотариуса они с Максимом были заперты в этом городе, как в клетке.
— Бабушка, нам н-нельзя ехать? — тихо, сдерживая подступающие слёзы, спросил Максим.
— Всё хорошо, родной, всё хорошо... — прошептала она, судорожно соображая, что делать.
***
Внутри у Нины Леонидовны всё горело от отчаяния. Вокзальная суета давила на плечи, чужие люди безразлично проходили мимо, а перед глазами стояло глухое окошко кассы и равнодушное лицо женщины, забравшей надежду на спасение. Ловушка захлопнулась слишком быстро. Идея побега, казавшаяся ночью единственным спасением, теперь рассыпалась в прах. Без разрешения Андрея они не могли сесть ни на один поезд. Они были бесправны.
Мальчик дёрнул её за рукав пальто. Его маленькие пальчики дрожали, а на бледных щеках блестели дорожки от слёз. Кошмар последних недель — бесконечные переезды, чужие студии, крики чужих людей и ослепляющий свет софитов — вымотал его окончательно. Он больше не понимал, куда и зачем его везут. Он просто смертельно устал.
— Бабулечка, я хочу домой, поехали к тебе, я по-ссплю, — едва выговорил Максим, прерывисто вздыхая и пряча лицо в её коленях. На последнем слове его голосок снова безжалостно споткнулся.
Этот детский, беззащитный лепет полоснул Нину Леонидовну по самому сердцу. «К тебе» — это в её , тихую двухкомнатную квартиру, где под потолком висел уютный абажур, а на кухне всегда пахло печеньем. Туда, где была жива Света. Туда, где не было Андрея с его глянцевым, фальшивым горем.
Нина Леонидовна посмотрела на поникшие плечи внука, на его сонные глаза. В её душе произошёл надлом. Ехать на попутках, прятаться по углам, дрожать от каждого шороха и превратить жизнь испуганного ребёнка в вечный побег от полиции? Сделать из него сына беглой преступницы? Нет. Нина Леонидовна не стала брать на себя такой грех и ещё сильнее пугать и без того измученного ребёнка.
Она прекрасно понимала, что грандиозного скандала теперь не избежать. Андрей наверняка уже обнаружил пропажу вещей и документов. Он не простит ей этой дерзости, превратит её жизнь в ад и использует попытку побега как оружие, чтобы навсегда отрезать её от внука. Но сейчас, глядя на засыпающего на ходу мальчика, она думала только о его покое.
— Хорошо, мой сладкий. Поедем к бабушке, — тихо, но твёрдо сказала она, вытирая слезу с его щеки. — Всё закончилось. Бабушка рядом.
Взяв такси на привокзальной площади, она назвала адрес своей квартиры. Машина тронулась, унося их прочь от ревущих поездов и несбывшихся надежд. Едва они выехали на проспект, Максим прижался к её боку и мгновенно уснул, крепко сжав своими пальчиками край её рукава. Нина Леонидовна смотрела в окно на мелькающие огни вечернего города. Телефон в кармане оставался выключенным. Она знала, что как только включит его — на неё обрушится лавина ярости. Но эти полчаса в тишине такси, пока внук спокойно спал, были её маленькой, последней победой над жестокой реальностью. Скандал будет позже. А сейчас её мальчик просто спал.