– Ты ей жизнь ломаешь

– Ты ее забери,иначе это добром не кончится!

Я спустилась, села в машину. Уткнулась лбом в руки на руле. Просидела так минуту, может, две. А вечером мне позвонила мама и попросила:

– Рит, ты не приезжай пока, ладно? Степа расстроился, потому что ты ему угрожала.

– Я не угрожала, а пообещала. Это разные вещи!

– Ну...неважно. В любом случае он расстроился.

начало рассказа

Я разозлилась, но ничего не ответила. В конце концов, она взрослая женщина, не надо мне лезть к ним. Сама разберется. С этим решением я и жила некоторое время, и было, честно говоря, спокойнее.

А потом мама снова позвонила. В половине третьего ночи. И прошептала:

– Забери меня отсюда.

***

Разумеется, я не могла не среагировать. Я приехала через сорок минут. Степан спал, и было слышно, как он храпит за стенкой. Она была наготове, ждала у двери в пальто и тапках, от волнения забыв переобуться.

Уже в машине я сняла с нее тапки и достала из багажника свои запасные кроссовки, на размер меньше, но мама их натянула. Из вещей она взяла одну сумку с телефоном, кошелек. В вот обручальное кольцо не сняла, я заметила это уже дома.

И мама по-прежнему его крутила по привычке.

Ночью мы не спали. Мама сидела на моем диване, завернувшись в плед, а я сделала ей бутерброд с сыром и налила какао, теплого, как в детстве. Только тогда она мне делала такой же.

Мама немного перекусила, было заметно, что она переживает.

– Он меня не бьет, – покачала она головой. – Ты не думай. Он просто… орет . И хочет, чтобы все было по его.

– Мам, ты мне позвонила ночью и попросила забрать. Этого достаточно. Не надо оправдываться.

Та кивнула.

– Шкатулку мою я забыла, да?

Шкатулку деревянную с медной застежкой, с паспортом, полисом, пенсионным удостоверением, она оставила у Степана. Конечно. Она же уезжала ночью, впопыхах.

– Ничего, завтра заберем.

На следующий день я поехала к Степану одна. Он выглядел помятым, бледным, и глаза были явно покрасневшими.

– Где твоя мать? – безо всяких приветствий грубо спросил он.

– У меня.

– Верни ее мне.

– Она не вещь. Я не могу ее вернуть, я пришла забрать ее документы.

Я забрала шкатулку, ее одежду из шкафа, еще кое-что по мелочи. Степан все это время стоял в коридоре и смотрел, как я складываю мамины вещи. Руки он держал в карманах куртки, там что-то позвякивало, ключи или мелочь. Я ожидала от него каких-то слов, но их не было. Только колючий взгляд, который я чувствовала затылком.

И лишь когда я уходила, он сказал мне в спину:

– Ты ей жизнь ломаешь. Ты это понимаешь вообще? Она меня любит, а ты ей голову морочишь.

Я не обернулась и ничего ответила.

***

Мама жила у меня в моей однушке. Я спала на кровати, она – на диване, между нами был всего метр. Она готовила щи, картошку с луком, котлеты. Занималась бытом. И первую неделю все было нормально. Она улыбалась, спала сколько хотела, гуляла во дворе, познакомилась с соседкой снизу.

Когда я приходила с работы, уже пахло едой, а мама рассказывала, что видела на прогулке, какая кошка сидела на подоконнике у дома напротив и все в таком духе.

Я уж было думала, мол, вот и ладненько, вот и разобрались.

А потом я стала замечать странности.

Сначала про телефон. Мама уходила в ванную с телефоном и включала воду. Я не спрашивала, мало ли, может, музыку слушает, может, подруге звонит. Но однажды, проходя мимо, услышала мамин шепот:

– Нет, Степа, я пока тут. Нет. Не знаю…

Я отошла, не стала подслушивать. Но сердце у меня екнуло, почуяв беду.

Потом как - то речь зашла про кольцо. Мама так и не сняла обручальное кольцо. А я намекнула, что оно ей уже ни к чему. Но кольцо сидело на правой руке, как прежде, и мама по-прежнему его крутила.

Потом она однажды попросила:

– Рит, ты мне шкатулку мою отдай. Мне паспорт нужен.

– А зачем тебе паспорт?

– Ну мало ли. Документы должны быть при себе ведь.

Я отдала, конечно. Мама повертела шкатулку в руках, достала паспорт, а шкатулку поставила на полку в комнате рядом с моими книжками. Я еще тогда подумала: зачем ей паспорт, если она живет у меня и никуда не собирается? А потом прилетела другая мысль....

А может, собирается?

И вот тут мне стало по-настоящему тревожно. И за маму, и за себя. Потому что я вдруг поняла, что делаю ровно то, что делал Степан: пытаюсь ее контролировать.

Кому звонит, зачем паспорт, почему кольцо не снимает. Только я контролирую ее не криком, не распорядком дня, не рубашками в тазу, но контролирую. По-своему, тихо, с любовью. Но все равно, это контроль, как ни крути.

Мысль была неприятная, и я попробовала от нее отмахнуться. Мол, нет, это просто забота с моей стороны.

А через два дня случилось вот что.

Я вернулась с работы раньше, так как смену поменяли. Открыла дверь тихонько, будучи уверенной, что мама спит. Но нет.

Она сидела на кухне и говорила по телефону, не шепотом, а нормальным голосом, поэтому все слова я слышала отчетливо.

– Я сама не знаю, чего я хочу, Степ. Рита привезла меня к себе... Она меня не спрашивала, чего я хочу. И я не знаю, как теперь быть.

Я стояла в прихожей, не шевелясь. В голове все смешалось и я не могла понять, что теперь мне делать, как себя вести. На несколько минут аж дыхание перехватило, сердце колотилось быстрее обычного.

Наконец, я разделась и прошла в комнату, плюхнулась на кровать, луцом в подушку и лежала так, пока не стала нормально дышать.

Мама услышала, что я вернулась.

– Рит, ты дома? Я и не слышала. Есть будешь?

Я вышла. Мама возилась у плиты в фартуке, в растянутых штанах, с волосами, собранными на затылке. На правой руке блеснула кольцо. Я посмотрела на него, и мне стало холодно, не от температуры, а от понимания, что мама не здесь.

Она между. Между мной и Степаном.

Я села за стол. Мама поставила передо мной тарелку: картошка с укропом, котлета, соленый огурец. Все как дома, как в детстве.

Только мама была теперь как чужая, не грустная, не злая, а именно как чужая.

– Мам, – сказала я. – присядь, надо поговорить.

Мама села, вытерла руки о фартук. Посмотрела на меня, и я увидела, что она боится. Меня. Наверное, она боялась, что я скажу «не смей ему звонить».

Я встала, пошла в комнату, взяла с полки мамину шкатулку и вернулась на кухню. Положила шкатулку на стол.

Потом достала из кармана связку ключей от этой квартиры, и положила рядом. Затем достала вторую связку – ключи от квартиры Степана, которые остались у мамы.

На столе лежали два комплекта ключей, шкатулка, а напротив сидела мама.

– Выбирай сама, – сказала я. – Хочешь остаться – оставайся. Хочешь вернуться к нему – у тебя есть ключи. Но мам...

Я помолчала, не зная как продолжить.

– Если ты вернешься к нему, говорю сразу, я не приеду тебя забирать во второй раз. Ни ночью, ни днем. Ни по звонку, ни без него.

Мама смотрела на ключи. На шкатулку. На меня. Потом подняла правую руку и прижала к горлу, будто хотела удержать что-то, что рвалось наружу.

– Рита…

– Я не Степан, мам. Я не буду решать за тебя. Но и спасать каждый раз тоже не буду.

Мама заплакала. Я не обняла ее и просто сидела напротив и ждала. Ответа так так и не было.

***

На следующее утро в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок: Степан стоял в подъезде с тортом, таким же, который он приносил при знакомстве. Мама вздрогнула.

– Это Степа, – сказала она, еще не зная, кто за дверью.

– Да, мам, это он.

– Может, откроем?

– Тебе решать...

Мама отключила телефон, ходила по кухне из угла в угол, и покусывала губы. Походила к двери и смотрела в глазок. Но дверь не открывала. Это продолжалось до тех пор, пока он не ушел.

Я слышала, как он спускался по лестнице, тяжело, медленно, что-то в его карманах позвякивало на каждой ступеньке.

Торт он оставил на коврике у двери.

***

К весне мама съехала от меня. Не к Степану.

Она сняла комнату у давней знакомой, недорого, в том же районе.

К Степану не вернулась, но и не развелась. Он звонил, мама иногда брала трубку, иногда нет. Эмма, которая все знала и все видела, рассказывала мне при встрече, что Степан «скис»: готовит себе сам, гуляет один, стал тише воды ниже травы.

Мне мама звонит сама, но редко, спрашивает обычные вещи:

– Рит, как ты? Ну ладно, пока.

Наверное, мама не простила мне тот ультиматум. А я не могу просить маму. Мы обе знаем, что другая отчасти права, но обе молчим.

Иногда по вечерам я сажусь на диван, где мама спала, и думаю: а если мама вернется к Степану, что тогда? Я приеду ее спасать?

Не знаю.

Мама взрослый человек. Это я повторяю себе каждый вечер, как молитву.

Только почему мне от этого не легче?