Мама позвонила в половине третьего ночи. Голос у нее был глухой, сдавленный, с присвистом на согласных.
– Рита, забери меня отсюда.
Я сидела на кровати с босыми ногами на холодном полу и пыталась проснуться. За стеной у соседей работал телевизор, шла какая-то ночная передача, слышался смех за кадром. Мама молчала, дышала в трубку, а я никак не могла собрать мысли в одно предложение.
– Мам, что случилось?
– Приезжай, пожалуйста. И повесила трубку.
***
Конечно, я подозревала, что мамин брак – затея сомнительная. Маме было без малого шестьдесят, когда она позвала Степана со мной знакомиться. Крепкого широкоплечего мужика со светлыми короткими волосами и привычкой смеяться так громко, что у меня в прихожей звякал ключ на крючке.
Он принес маме торт, сам испек, бисквитный, с масляным кремом и вишней сверху. Мама улыбалась широко и ее шрам на подбородке, след давнего падения в гололед, прятался в складке.
Мама всю жизнь была одна. Отец ушел, когда я еще в школу ходила, и с тех пор мужиков рядом не было. Совсем.
Мама работала, готовила, штопала, разговаривала сама с собой. Это была ее привычка, которую она отрицала... но я-то слышала.
– Так, ну и куда я дела чек? – спрашивала она у холодильника, и холодильник, разумеется, не отвечал.
Она была большая, широкая в кости, с волнистыми волосами до плеч, подкрашенными хной. Ее рыжина чудно уходила в медный цвет, особенно на солнце. Дома мама обычно ходила дома в растянутых штанах, футболке и тапках.
Однако, когда появился Степан, вдруг начала красить губы и доставать из шкафа блузку, которую я подарила ей на юбилей. А ведь она ее ни разу до этого не надевала.
Они расписались в сентябре. Быстро, тихо, без гостей. На церемонии были только я и Эмма, соседка Степана по лестничной клетке, которая вызвалась быть свидетельницей.
Мама переехала к нему.
Я мужественно помогала нести коробки с посудой, постельное, мамину деревянную шкатулку с документами.
Степан тогда стоял на пороге и командовал: это сюда, это в шкаф, обувь в коридор, только аккуратно. Я подумала про себя, мол, ладно, хозяин.
А обручальное кольцо, которое мама надела на правую руку, теперь она весь вечер крутила. Тонкое, золотое, оно ей чуть-чуть жало, но мама сказала, что терпимо.
***
Через полтора месяца я приехала в гости без предупреждения, с пакетом яблок и банкой меда. Позвонила в дверь. Открыл Степан, но почему-то не впустил меня, встав в проеме и загородив коридор плечом.
– Ваша мать очень занята, - произнес он с какой-то снисходительностью.
– Чем занята? - я опешила от такого приема.
– Делами занята. Позвоните ей позже.
«Позвоните». Он сказал мне «позвоните» – как секретарь в приемной. Я сделала глубокий вдох, молча отодвинула его локтем и прошла в квартиру.
Мама стирала руками в тазу, над ванной: это были белые рубашки. Рядом стояла стиральная машина, новая, еще с наклейкой на дверце. Но мама жмыхала и терла ткань покрасневшими ладонями, вода стекала по локтям.
– Мам, у тебя же машинка есть. Зачем ты руками-то?
Мама обернулась, и я увидела ее уставшее красное лицо с капельками пота на лбу и над губой. Волосы прилипли ко лбу.
– Степа говорит, машинка портит ткань. Рубашки поэтому только руками стираю.
Я посмотрела на рубашки. На машинку. На Степана, который появился в дверях ванной и прислонился к косяку, скрестив руки.
– Роза сама предложила, – он расширил глаза. – Я не заставлял. А вообще - быт, это наше дело, семейное.
Мама молчала и продолжала тереть воротничок. Я заметила, что она похудела, не сильно, но черты лица стали острее, скулы проступили. И еще я заметила ее руки, с потрескавшейся кожей у ногтей и торчащими заусенцами.
На кухне я поставила яблоки на идеально чистый стол. Ни крошки. На холодильнике висел лист – «Распорядок дня», написанный крупным размашистым почерком. Это явно было написано не ее рукой.
«Подъем, завтрак, уборка, обед...» и так до «Отбой».
Я прочитала список, и у меня под ребрами стало дурно.
– Мам, а это что?
– А, это Степа составил. Чтобы я не забывала, – сказала мама и улыбнулась, входя в кухню и вытирая руки полотенцем.
Улыбка ее была сейчас особенная, такие обычно натягивают на лицо, когда нужно показать гостям, что все хорошо.
Ее муж подошел к ней сзади, положил руку ей на плечо, тяжело, с нажимом.
– Роза без режима теряется. Ей так проще, - он исподлобья взглянул на меня.
Я посмотрела на маму, но та не подняла глаз. Лишь перебирала край фартука, теребила, мяла, отпускала, снова мяла.
Тогда я подошла к Степану. Рядом с ним я выглядела как табуретка рядом с шкафом, но я не боялась.
– Моя мать, – я глядела Степану в переносицу, потому что в глаза смотреть было слишком неприятно, – не ваша домработница. Она будет ходить куда хочет и когда хочет. А этот список я бы сняла на вашем месте, вы не при домострое живете.
Степан громко засмеялся и оскалился.
– Рита, ты в чужой дом пришла и командуешь? Мы тут разберемся сами, девочка.
– Да вижу я как вы тут разбираетесь. Мама, давай я тебя хоть погулять вывезу?
Мама торопливо покачала головой.
– Иди, Риточка. Правда. Все нормально. Все хорошо у нас.
Я поджала губы от злости, что ничего не могу поделать.
***
Я спустилась во двор и села в машину. Положила на сиденье яблоки, которые пришлось забрать, мама взяла только мед. Я завела двигатель, включила радио, попала на какую-то веселую дурацкую песню, переключила, потом выключила совсем. Стало тихо, только двигатель тарахтел.
Вспомнила список на холодильнике, печатные буквы, нажим, распорядок дня и поморщилась.
– Может, мама сама попросила, – подумала я. – Может, ей так проще, на самом деле.
Она ведь рассказывала, что Степан ей торты печет на каждый праздник, значит, заботится. По-своему. Мало ли. Пусть живут, как знают, взрослые люди в конце концов.
Я поехала домой и до поздней ночи не могла заснуть. Лежала, смотрела в потолок и понимала, что не могу ухватить мысль, которая крутится где-то рядом, но не дается.
***
Через три недели я приехала снова. На этот раз позвонила заранее маме. Та сказала «приезжай», и я обратила внимание, что голос ее сказано это было веселым голосом.
Я обрадовалась, а зря.
Мама открыла дверь и я обомлела. На левой скуле виднелся синяк, желто-зеленый, уже отцветающий, как осенний лист на асфальте. Который еще заметен, но уже не болит.
– А , ерунда, об угол стола ударилась, – выпалила мама раньше, чем я спросила. – Наклонилась за тряпкой и стукнулась.
Я ничего не сказала, вошла. В квартире пахло хлоркой, мама драила полы, ведро стояло в коридоре, тряпка перекинута через край. Тот список на холодильнике все еще висел, только уголок загнулся.
***
Степан сидел в комнате, смотрел телевизор и вышел, когда услышал мой голос. Посмотрел на меня, потом на маму.
– Розочка, ты Рите чай предложи. Чего стоите в прихожей, как неродные.
Мама засуетилась, поставила чайник, достала сушки, кинулась резать колбасу. Степан сел за кухонный стол, расставил локти. Я плюхнулась напротив.
– Ну, как дела, Рита? Все по автобазам бегаешь?
– Да, работаю.
– Работа – это хорошо. А мужа так и нет?
– Нет.
– Вот видишь, – Степан повернулся к маме. – Дочь твоя одна живет, а нас в прошлый раз пыталась учить, как надо жить. Может, пусть сначала свою жизнь наладит?
Мама поставила передо мной блюдце с сушками. Рука, которой ставила, чуть тряслась. Мама заметила, убрала руку за спину.
– Степ, ну зачем ты…
– А что? Я же правду говорю. Приезжает, претензии выставляет какие-то. А у самой и семьи-то нормальной нет.
Жар пошел от шеи вверх, к ушам. Я сцепила пальцы под столом и стала считать до пяти, как делаю на работе, когда водитель хамит по рации.
– Мам, я хотела тебя спросить, – сказала я, не глядя на Степана и делая вид, что не слышала его слова. – Ты с Эммой давно виделась?
Мама замерла, потом покосилась на Степана.
– Эмма… да, давно.
– Розе не нужны сплетницы, – вдруг отрезал Степан. – Эмма только и делает, что языком метет. Я ей уже сказал: не лезь в чужую семью.
– Ты ей запретил общаться? – спросила я.
– Я ей объяснил. Разницу понимаешь?
– А маме ты тоже объяснил? Что ей нельзя с соседкой разговаривать?
Степан откинулся на стуле, скрестил руки. Улыбка у него была снисходительная, как у начальника, который разговаривает с практикантом.
– Рита, я никогда ничего не запрещаю. Я забочусь. Розочка – человек впечатлительный, ей не нужно…
– Степан, – перебила я, понизив голос. – Если я еще раз услышу, что вы запрещаете маме разговаривать с людьми, я приеду не одна.
Степан наклонился вперед.
– Это угроза?
– Это обещание.
Мама стояла у плиты и держала полотенце обеими руками, снова комкала его, скручивала в жгут. Степан встал, вышел из кухни. Через секунду из комнаты снова загремел телевизор.
Я осталась с мамой наедине. Та села напротив и положила ладони на стол, придавила, будто держала что-то.
– Рит, не надо. Не надо вот этого вот «не одна приеду». Мы разберемся. Сами.
– Мам, он тебя не пускает к соседке. Он тебе список составил. Он тебя заставляет стирать руками. Мам, ты вообще понимаешь, что происходит?
– Дочь, у него в доме его порядки, это нормально.
Возразить на это мне было нечего, я поднялась, надела куртку. В прихожей, завязывая шнурки, подумала: ладно. Она взрослая. Не мой ребенок. Она сама выбрала такую жизнь.
Но мысль «а если забрать ее?» уже мелькнула, но я ее прогнала, отмахнулась раздраженно, даже не додумав.
На лестнице между вторым и третьим этажом меня остановила Эмма. Она говорила так быстро, что за ней нужно было бежать, как за поездом.
– Вы же Рита? Розина дочь?
– Да.
Эмма схватила меня за рукав.
– Я вам говорю, девочка. Твоя мать – как мышь при нем. Он на нее орет, когда вас нет. При открытых окнах орет, весь двор слышит. Я тебе точно говорю!
– И бьет? – спросила я.
Эмма хрустнула пальцами, я невольно скривилась.
– Бить не бьет, нет. Руки вроде не распускает. Но орет так, что у меня посуда в серванте звенит. «Куда пошла? Кто разрешил? Почему суп холодный?» – я через стенку все слышу. А ваша мать молчит. Ни слова не отвечает. Только потом плачет, тоже тихо, я только по звуку воды понимаю, что она в ванной ревет.
Я стояла на лестничной площадке, и мне казалось, что ступенька подо мной стала меньше. Я отступила к окну, вдохнула, воздух был холодный, осенний, с запахом мокрых листьев из двора. Вспомнила, как мама комкала полотенце, как убрала руку за спину.
Как сказала «у него свои порядки» тем же голосом, каким раньше говорила «нет, я не голодная», когда была голодная, но стеснялась.
Я посмотрела на Эмму.
– Спасибо, что рассказали.
– Ты ее забери,иначе это добром не кончится! продолжение(бесплатное)