В феврале 1832 года в зале Верховного суда США стояла непривычная тишина. Перед судьями находился не банкрот-торговец, не спор соседних штатов о границе, а священник-миссионер Сэмюэл Вустер, приговорённый Джорджией к четырём годам каторжных работ за преступление, которое сегодня выглядит абсурдным: он просто жил на земле чероки без разрешения губернатора. Вустер прибыл к чероки семью годами ранее — переводил Библию на их язык, помогал издавать первую индейскую газету «Чероки Феникс» и пользовался доверием вождей. Но власти Джорджии видели в нём опасного смутьяна, подбивающего индейцев сопротивляться переселению. За делом, формально касавшимся одного человека, следила вся страна, потому что ставкой была судьба целой цивилизации. Пять больших народов американского Юга — чероки, чокто, чикасо, крики и семинолы — ждали, произнесёт ли белый суд слова, которые защитят их от катастрофы. За два года до этого президент Эндрю Джексон подписал закон, о котором одни газеты писали как о торжестве прогресса, а другие — как о легализованном изгнании.
Золото, хлопок и обещание, ждавшее двадцать восемь лет
Первопричиной всего, что развернулось в 1830 году, была не злая воля одного человека, хотя Эндрю Джексон приложил к переселению максимум личных усилий, а фундаментальный демографический и экономический сдвиг в молодой американской республике. После изобретения Эли Уитни в 1793 году хлопкоочистительной машины «коттон-джин» хлопководство на американском Юге стало сверхприбыльным бизнесом. Земли, веками принадлежавшие пяти индейским народам, внезапно обрели колоссальную рыночную стоимость. Каждый акр, очищенный от «индейского титула», означал новые плантации, новые состояния и расширение рабовладельческой экономики. Белые поселенцы текли в Алабаму и Миссисипи потоком, сравнимым с тем, что Джексон позже назовёт «волнами населения и цивилизации, катящимися на запад».
Затем, летом 1828 года, в ручьях близ будущего городка Далонега в северной Джорджии нашли золото. Некто Бенджамин Паркс, охотник за удачей, наткнулся на самородки — и через несколько недель началась первая американская золотая лихорадка, за двадцать лет до Калифорнии. «Казалось, весь мир узнал об этом за несколько дней, — вспоминал Паркс. — Люди шли пешком, скакали верхом, тряслись в фургонах, действуя скорее как безумцы, чем как разумные существа». К 1830 году тысячи старателей незаконно хозяйничали на индейской территории, а газета чероки с горечью писала: «Наши соседи, не признающие ни законов, ни человечности, пожинают обильный урожай». Золото лишь ускорило то, что и так назревало десятилетиями.
Существовал и формально-юридический рычаг — так называемый Компакт 1802 года. Тогда, при Томасе Джефферсоне, Джорджия уступила федеральному центру обширные западные земли (будущие Алабаму и Миссисипи), а правительство Соединённых Штатов обязалось «как можно скорее» выкупить у индейцев все территории в границах штата. Прошло двадцать восемь лет — ничего не произошло. Индейские народы не желали продавать свои владения, а федеральное правительство не форсировало вопрос. К концу 1820-х годов терпение законодателей Джорджии лопнуло. Они приняли серию законов, распространявших юрисдикцию штата на земли чероки, упраздняли племенное правительство, суды и законы, и запустили процесс распродажи индейских участков белым гражданам лотами по 160 акров под фермы и по 40 акров под золотодобычу. Это был прямой вызов — и чероки его приняли.
К 1827 году народ чероки сделал то, чего от них никто не ожидал: принял собственную конституцию по образу и подобию американской, с разделением властей на законодательную, исполнительную и судебную. Секвойя создал слоговую азбуку, позволившую народу стать грамотным практически поголовно за одно поколение. Чероки издавали газету, владели фермами, плантациями и даже чернокожими рабами — их элита переняла образ жизни белых южан. Именно это и пугало власти Джорджии больше всего: если индейцы «цивилизовались», то на каком основании их гнать? Ответ, данный Эндрю Джексоном, был прост и жесток: они всё равно не граждане.
«Джон Маршалл вынес решение — пусть сам его и исполняет»
Эндрю Джексон занял Белый дом в марте 1829 года, и индейский вопрос стал его главным внутриполитическим приоритетом. Уроженец теннессийской глуши, осиротевший в четырнадцать лет, он вырос в мире, где столкновения фронтира с индейскими племенами были рутиной. В 1814 году именно Джексон — тогда генерал-майор — разгромил племя криков в битве при излучине реки Таллапуса (Хорсшу-Бенд, нынешняя Алабама) и навязал им договор, по которому они уступали Соединённым Штатам двадцать миллионов акров — примерно половину современной Алабамы и пятую часть Джорджии. В следующие десять лет Джексон лично участвовал в заключении девяти из одиннадцати крупных договоров о перемещении индейских племён. Индейцы звали его «Острый Нож» — и не без оснований.
Джексон не был примитивным злодеем, и это, пожалуй, самое страшное в его политике. Он искренне считал переселение актом милосердия. В его картине мира индейцы стояли перед выбором: либо медленно исчезнуть под давлением белых поселенцев, либо уйти на Запад, сохранив хотя бы остатки своего уклада. «Правильная филантропия, — писал он в послании Конгрессу, — примиряет разум с этими превратностями судьбы так же, как и с исчезновением одного поколения, уступающего место другому». Он называл изгнание «благотворной политикой» и сравнивал судьбу индейцев с судьбой собственных предков-колонистов, которые тоже покинули Старый Свет в поисках лучшей доли. Лукавство аналогии бросалось в глаза уже современникам: колонисты уезжали добровольно, индейцам же предлагали либо подчиниться законам штатов, которые отказывали им в гражданских правах, либо убираться за Миссисипи.
В первом ежегодном послании Конгрессу в декабре 1829 года Джексон чётко обозначил приоритет: переселение должно стать законом. Сенатский билль номер 102 — «Акт об обмене землями с индейцами, проживающими в пределах штатов или территорий, и об их переселении за реку Миссисипи» — прошёл верхнюю палату 24 апреля 1830 года с перевесом в девять голосов: 28 — «за», 19 — «против». В Палате представителей 26 мая голосование оказалось ещё драматичнее: 101 — «за», 97 — «против». Четыре голоса решили судьбу более чем шестидесяти тысяч человек. А 28 мая 1830 года президент подписал закон, которому предстояло изменить этническую карту целого континента.
Сопротивлялись закону немногие, но это были громкие имена. Сенатор от Кентукки Генри Клей, соперник Джексона и лидер национальных республиканцев, яростно обличал законопроект как аморальный и нарушающий договорные обязательства. Сенатор от Нью-Джерси Теодор Фрелингхайзен произнёс пламенную речь, обвиняя администрацию в вероломстве. Миссионер Джеремайя Эвартс организовал кампанию протеста среди конгрегаций Новой Англии. Но, пожалуй, самая драматичная фигура среди оппозиции — конгрессмен от Теннесси Дэвид Крокетт, легендарный охотник и фронтирсмен. 19 мая 1830 года он выступил в Палате представителей против билля, заявив, что его совесть не позволяет ему поддержать изгнание. Это стоило Крокетту политической карьеры: на выборах 1831 года Джексон приложил все усилия, чтобы непокорного конгрессмена не переизбрали. Крокетт проиграл — и отправился в Техас, где через несколько лет погибнет при обороне миссии Аламо. Ирония истории: человек, отказавшийся участвовать в изгнании индейцев, стал символом экспансии на запад.
Закон, подписанный 28 мая, был краток — всего восемь секций. Он уполномочивал президента обменивать земли к западу от Миссисипи на индейские территории внутри существующих штатов, гарантируя, что новые владения «навсегда» останутся за переселенцами и их потомками. Закон обещал финансовую помощь при переезде, компенсацию за оставленное имущество и годичное содержание на новом месте. Третий параграф содержал убийственную оговорку: «земли возвращаются Соединённым Штатам, если индейцы исчезнут как народ или покинут их». Уже в этом уточнении звучала зловещая нота: никто всерьёз не рассчитывал, что «вечное» поселение продлится долго.
Джон Росс, Элиас Будино и раскол нации чероки
Чероки не собирались сдаваться. Их главный вождь Джон Росс — сын шотландского торговца и женщины из знатного индейского рода, получивший классическое образование, ветеран войны с криками, блестящий дипломат — избрал стратегию правового сопротивления. Росс верил, что американские институты, в конце концов, защитят его народ: ведь чероки приняли конституцию и доказали, что способны жить «по-цивилизованному». Он нанял бывшего генерального прокурора США Уильяма Вирта и подал иск в Верховный суд.
Первый раунд — дело «Нация чероки против Джорджии» (1831) — был проигран по формальным основаниям. Председатель Верховного суда Джон Маршалл, зачитывая решение, почти извинялся: «Если когда-либо спор и был способен взволновать сочувствием, то именно этот. Народ, некогда многочисленный, могущественный и подлинно независимый... постепенно исчезающий под давлением нашей политики, нашего оружия и наших искусств». Но Маршалл постановил, что чероки — не «иностранное государство» в смысле Конституции, а «внутренний зависимый народ», находящийся под опекой Соединённых Штатов, «как подопечный под опекой опекуна». Иск был отклонён за отсутствием юрисдикции.
Второй раунд наступил годом позже — и он стал сенсацией. К тому времени Джорджия арестовала миссионеров Вустера и Элизура Батлера, отказавшихся получать у губернатора лицензию на проживание среди чероки. 3 марта 1832 года Верховный суд пятью голосами против одного постановил: законы Джорджии не имеют силы на территории индейских народов. Штаты не обладают юрисдикцией над индейскими землями. Маршалл писал, что индейские нации суть «отдельные, независимые политические сообщества, сохраняющие свои изначальные естественные права», и что Джорджия грубо нарушила Конституцию и федеральные договоры. Судья Джозеф Стори писал жене: «Благодарение Богу, суд может умыть руки от несправедливости притеснения индейцев».
Победа чероки была полной — на бумаге. Но Эндрю Джексон не собирался исполнять решение суда. Точная его фраза стала предметом споров историков: легендарное «Джон Маршалл вынес решение — пусть сам его и исполняет» впервые появилось в печати лишь спустя двадцать лет после смерти Джексона, в книге издателя Хораса Грили. Однако в частном письме генералу Джону Коффи Джексон выразился недвусмысленно: «Решение Верховного суда родилось мёртвым, и они видят, что не могут принудить Джорджию подчиниться». Джорджия отказалась освободить миссионеров — те вышли из тюрьмы лишь в январе 1833-го, приняв помилование от нового губернатора. Чероки остались без защиты закона.
Тогда-то и произошёл раскол, предопределивший трагедию. Пока Росс настаивал на сопротивлении до конца, внутри народа чероки сформировалась «Партия договора» — те, кто считал дальнейшую борьбу безнадёжной. Во главе её стояли Мейджор Ридж — почтенный воин, сражавшийся вместе с Джексоном при Хорсшу-Бенд и получивший от него офицерское звание, один из богатейших людей региона с плантацией, паромной переправой и тремя десятками рабов; его сын Джон Ридж, получивший образование в Коннектикуте и женившийся на белой женщине, что вызвало грандиозный скандал в Новой Англии; и племянник Мейджора — Элиас Будино, блестящий журналист и редактор «Чероки Феникс», также окончивший миссионерскую школу на Севере и также взявший в жёны белую американку.
Эти люди видели альтернативу так: либо уйти сейчас, пока ещё можно выторговать условия, либо дождаться, когда белые попросту сгонят всех силой. Их логика была цинична, но небезосновательна — особенно после того, как Верховный суд оказался бессилен. 29 декабря 1835 года в Нью-Эчоте, столице чероки, двадцать человек из Партии договора поставили подписи под документом, который уступал Соединённым Штатам все земли чероки к востоку от Миссисипи — около семи миллионов акров — в обмен на пять миллионов долларов и новые территории в так называемой Индейской территории, нынешней Оклахоме. Джон Росс узнал об этом постфактум. Он немедленно собрал подписи пятнадцати тысяч чероки под петицией протеста и отправил её в Вашингтон. Конгресс проигнорировал петицию и ратифицировал договор в 1836 году одним голосом перевеса. Генри Клей и Дэниел Уэбстер протестовали — безрезультатно.
Судьба подписантов Нью-Эчоты стала мрачным постскриптумом к этой истории. 22 июня 1839 года, через год с небольшим после насильственного переселения, трое из них — Мейджор Ридж, Джон Ридж и Элиас Будино — были убиты соплеменниками. Согласно неписаному закону чероки, продажа родовой земли каралась смертью — и этот закон был приведён в исполнение даже на новом месте. Четвёртый подписант, Стэнд Уэйти, выжил и позже станет бригадным генералом армии Конфедерации в Гражданскую войну — последним из индейских генералов, сложивших оружие.
Четыре тысячи непрожитых жизней
К тому моменту, когда разыгралась драма Нью-Эчоты, три других народа уже были изгнаны со своих земель. Первыми — в 1831 году — пошли чокто. Около пятнадцати тысяч человек были вынуждены пройти более пятисот миль от Миссисипи до Индейской территории в разгар зимы, без адекватного снабжения, продовольствия и медицинской помощи. По разным оценкам, от четверти до трети народа чокто — от трёх с половиной до пяти тысяч человек — погибли в пути от голода, холода и болезней. Именно эта трагедия впервые получила имя «Тропы слёз и смерти» — имя, которое позже распространится на все депортации пяти народов.
За чокто последовали семинолы Флориды, которых попытались выселить в 1832 году. Часть ушла — но большинство отказалось. В 1835 году началась Вторая семинольская война — самая долгая (семь лет) и самая дорогая индейская война в истории Соединённых Штатов. Вождь Оцеола возглавил партизанское сопротивление в болотах и лесах Флориды, нанося американской армии болезненные удары. В 1837 году Оцеолу захватили в плен под белым флагом во время переговоров — вероломство, возмутившее даже американскую прессу, — и он умер в заключении. Но сопротивление не прекратилось. В итоге военным удалось вытеснить большинство семинолов на запад, однако несколько сотен так и не сдались, укрывшись в болотах Эверглейдс, — их потомки и поныне составляют Семинольскую народность Флориды. Единственные из Пяти племён, кто не был изгнан полностью.
Крики ушли в 1834-м, чикасо — в 1837-м. К 1838 году чероки оставались последними — и наиболее упорными. 23 мая 1838 года, при преемнике Джексона Мартине Ван Бюрене, истёк двухлетний срок, данный Договором Нью-Эчоты на добровольное переселение. Чероки не ушли. Тогда военное министерство направило генерала Уинфилда Скотта — героя войны 1812 года, человека, которого позже назовут «Великим стариком армии», — с семью тысячами солдат и полномочиями привлекать ополчение штатов. Скотт издал приказ, требовавший «гуманного обращения» с индейцами, но реальность оказалась иной.
Солдаты методично прочёсывали долины Джорджии, Теннесси, Алабамы и Северной Каролины, выгоняя людей из домов. Чероки сгоняли во временные лагеря — по сути, концентрационные, — где антисанитария, скученность и нехватка продовольствия уже собирали первую жатву смертей. Осенью и зимой 1838–1839 годов примерно шестнадцать тысяч чероки — мужчины, женщины, старики, дети — были отправлены пешими колоннами и баржами на запад. Маршрут составлял от восьмисот до тысячи двухсот миль, в зависимости от исходной точки. Стояли морозы, дороги развезло. Снабжение было отвратительное. Участник перехода, миссионер Дэниэл Бутрик, записывал: «Дети плачут от холода, матери не могут их накормить — у многих нет молока, а еды почти не осталось. Старики умирают прямо на обочине».
Точное число погибших неизвестно до сих пор. Консервативная оценка — около четырёх тысяч из шестнадцати, то есть каждый четвёртый. Некоторые историки называют цифры до шести тысяч. Смерть приходила в виде дизентерии, холеры, воспаления лёгких, истощения и простого отчаяния. Не все гибли в дороге: многие умерли в первые недели и месяцы по прибытии в Индейскую территорию, не выдержав климата и лишений. Общий итог всех переселений пяти народов, по современным оценкам, — от тринадцати до семнадцати тысяч погибших.
Двадцать пять миллионов акров, семьдесят договоров и одна «счастливая развязка»
Удивительным образом масштаб произошедшего лучше всего передан не страдальческими мемуарами, а сухой статистикой. К концу президентства Джексона его администрация заключила почти семьдесят договоров о переселении с двадцатью шестью индейскими народами — от Нью-Йорка до Миссисипи. Пятьдесят тысяч восточных индейцев были перемещены на запад. Двадцать пять миллионов акров земли — примерно сто тысяч квадратных километров — были открыты для белых поселенцев. К 1840-м годам к востоку от Миссисипи и к югу от Великих озёр, за исключением горстки семинолов во Флориде и небольшой общины чероки в горах Северной Каролины (потомков тех, кто сумел откупиться и остаться), индейского населения практически не осталось.
Сам Джексон отчитывался перед Конгрессом 6 декабря 1830 года в тоне триумфатора: «Я с удовольствием сообщаю Конгрессу, что благотворная политика правительства, неуклонно проводившаяся почти тридцать лет в отношении переселения индейцев за пределы белых поселений, приближается к счастливому завершению». «Счастливое завершение», — повторил он через полгода после подписания закона, когда ещё ни один народ не был переселен, а первые трагедии были впереди. Слово «благотворная» в устах архитектора величайшей депортации в американской истории звучит так, что историки до сих пор спорят: был ли это цинизм, самообман или искренняя вера человека, не способного взглянуть на происходящее глазами другой культуры.
Была у этой политики и оборотная сторона, о которой редко вспоминают. С индейцами на запад ушли более четырёх тысяч чернокожих рабов, принадлежавших зажиточным индейским семьям. Индейская территория, куда прибыли переселенцы, отнюдь не была безлюдной пустыней — там жили осейджи, куапо и другие равнинные народы, для которых появление «Пяти цивилизованных племён» стало вторжением. Изгнанники сами стали колонизаторами по отношению к тем, кто занимал эти земли прежде. История редко бывает чёрно-белой.
Спустя четверть века, в 1861 году, когда разразилась Гражданская война, индейские народы раскололись снова: одни встали на сторону Конфедерации (среди них — выживший подписант Нью-Эчоты Стэнд Уэйти), другие поддержали Союз. Их судьба продолжала быть заложником большой политики белых. Лишь в 1924 году Конгресс принял Закон о гражданстве индейцев, распространивший на коренных американцев права граждан США — почти через столетие после того, как Верховный суд в деле чероки отказал им в этой защите. А юридическая доктрина племенного суверенитета, заложенная решением по делу Вустера, была возрождена Верховным судом лишь во второй половине XX века — и сегодня остаётся важнейшим инструментом защиты индейских прав.
Что же до самого Эндрю Джексона, то он покинул Белый дом в 1837 году, убеждённый в своей правоте. Его портрет по сей день красуется на двадцатидолларовой купюре — и этот факт остаётся предметом ожесточённых споров, периодически вспыхивающих в американском обществе. Закон, подписанный им 28 мая 1830 года, не содержал ни одного грубого слова. Он говорил об «обмене», «гарантиях» и «добровольном выборе». Но между строк этого юридически безупречного документа уже были написаны судьбы десятков тысяч людей, которым предстояло умереть на марше, — и судьба целой цивилизации, стёртой с карты собственного континента. Можем ли мы сегодня, глядя на эту историю из XXI века, провести хоть сколько-нибудь ясную черту между «прогрессом» и преступлением? Или эти две вещи, как ни горько признавать, иногда идут рука об руку — и единственное, что нам остаётся, — это помнить?